Магнит для ангелов - Тимофей Александрович Решетов

– Что это значит? – Сева вдруг почувствовал странный, обжигающий душу холод необратимости только что сделанного ему предложения. – Кто ты?

– Я – твоя Маша, – мягким знакомым голосом проговорила Маша и протянула к нему свою нежную руку. – Иди ко мне. Не бойся. Я так рада тебя видеть. Наконец-то ты пришел… Я так тебя ждала… В чем дело, любимый? Что с тобой, что случилось?..

Ледяная волна невыразимого ужаса вдруг нахлынула на Севу. Не понимая, что с ним происходит, он вскочил на ноги и бросился бежать. Сердце его отчаянно билось, все его существо было объято жутким неведомым страхом. Он не знал, куда бежать, где искать спасения, но понимал теперь со всей очевидностью, что весь этот мир – это какая-то ловушка, западня, в которую он попал по своей собственной воле. Он чувствовал, что его настигает и окутывает облако непроницаемого мрака. Он отчаянно искал спасения, но в то же время чувствовал и осознавал, что нет в этом мире такого укрытия, где он смог бы спрятаться от настигающей его темной мглы, которая беспрепятственно проникала повсюду, пронизывая его самого незримым безжалостным холодом, как некий таинственный луч темного света. Пространство вокруг него постепенно сгущалось и в конце концов превратилось в непроницаемую плотную стену. Обессилев, Сева упал на землю и сжался в комок. В этот момент из самой глубины его существа, из каких-то неведомых уголков памяти четко и настойчиво прозвучал голос Михеича:

– Господи, помилуй…

Сева ощутил неожиданный прилив сил и завопил во весь голос: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!..»

Он почувствовал, что на него со всех сторон набросились какие-то беснующиеся твари и, казалось, готовы были вырвать из груди его сердце, пытались проникнуть в него и заставить замолчать, сдаться, подчиниться их неведомой темной воле. Вокруг стоял жуткий вой и смрад. Но от этого Сева только сильнее сжимался в комок и без конца повторял свою спасительную формулу. Схватка эта продолжалась бесконечно долго. Все тело свело, Сева уже не чувствовал ни рук, ни ног и, проваливаясь в неведомую черную пустоту, снова и снова шептал: «Господи, помилуй»…

Мистический переход

Прошло, видимо, много времени, прежде чем к Севе наконец вернулось сознание. Он почувствовал, что кто-то трясет его за плечо. Не решаясь пошевелиться, он молча прислушивался.

– Сева, Сева, – вдруг услышал он знакомый голос, – что с тобой? Очнись… Ты жив?

Это был голос Олега. Сева с трудом разжал крепко стиснутые челюсти и ощутил во рту соленый привкус крови, затем перевернулся на бок и открыл глаза. Весь скрюченный, он лежал на полу в своем собственном жилблоке. Сделав усилие, он попытался встать, но занемевшие конечности не слушались. Олег, ошалело наблюдавший за своим товарищем, наконец пришел в себя и бросился помогать. Минут через десять тело наконец немного расслабилось, и Сева, все еще опасаясь зловещего подвоха, сунул руку в карман и нащупал там маленькую книжечку с крестиком. Зажав ее в кулаке, он дополз до стены и сел, прислонившись к ней спиной. Молчали.

– У тебя весь рот в крови, – наконец сообщил Олег, – тебя что, били?..

Не обращая внимания на вздохи товарища, Сева разжал руку и посмотрел на спасительный подарок Михеича. Он знал без тени сомнения, что этот странный предмет помог ему выжить в этой ужасной схватке с потусторонним. Тут он обратил внимание, что сбоку на книжечке был маленький замочек. Он легонько поддел его ногтем, и книжка открылась. Внутри на створках оказалось два портрета. Слева была изображена женщина с младенцем на руках, а справа – мужчина с книгой. Они выглядели очень странно и непривычно, но излучали какой-то добрый благостный свет. Из глаз Севы потекли слезы, и он, не в силах остановить рыданий, снова повалился на бок. Тело его сотрясалось крупной дрожью, он лежал и плакал. Олег принес стакан воды, помог Севе снова сесть и попить. Потом он, не говоря ни слова, помог Севе добраться до кровати и накрыл одеялом.

– Я посижу тут у тебя, – предложил он, – а то мало ли что…

Сева не отвечал. Через несколько минут он, крепко сжимая в руке образок, провалился в долгий глубокий сон.

Следующие несколько дней Сева провел в постели. Физическое его состояние было крайне ослабленным. Он много спал и почти ничего не мог есть, только пил воду. Олег навещал его каждый день после работы. Поначалу он пытался задавать вопросы, чтобы хоть как-то разобраться в том, что произошло с другом, но Сева молчал, как будто ничего и не слышал. Впрочем, взгляд его был спокойным и светлым, и Олег, успокоившись, перестал надоедать своими расспросами, решив, что рано или поздно все как-нибудь само объяснится.

Однажды к Севе нагрянули было бывшие его сослуживцы, но при виде этой шумной толпы он вдруг резко погрустнел и отвернулся от них. Олег уговорил их уйти, видя, что ничего, кроме лишнего беспокойства, это не вызовет.

Служба всеобщего здравоохранения в лице долговязого старшего здравоохранителя и пухлой медсестры с выцветшими глазами не нашла у Севы никаких патологий. Они хотели уже было увезти его в госпиталь для проведения углубленных анализов, но и с ними Олегу удалось справиться, аргументировав странное состояние Севы нервным переутомлением, наступившим в результате начавшегося «переходного периода». Этот довод подействовал на здравоохранителей неожиданно убедительно, и они сами уведомили службу общественного планирования о необходимости отложить на некоторое время социальную переориентацию пациента.

Между тем с Севой происходили странные вещи. Поначалу, засыпая, он уходил в какое-то глубокое забытье. Несколько дней совершенно слились для него в одну широкую туманную полосу, в которой все было одинаково безразлично и практически неразличимо. Он блуждал в этих потемках, как в каком-то мистическом лабиринте, постоянно натыкаясь на свои собственные отражения, распадающиеся при первой же попытке приблизиться к ним и рассмотреть их подробнее.

Перед его внутренним взором всплывали различные эпизоды из его личного прошлого, и он заново переживал забытые, казалось, эмоции и ощущения. Все это, впрочем, было больше похоже на болезненный бред, и Сева никак не контролировал этот процесс, а просто погружался в него, бесцельно переходя от одного полуистлевшего переживания к другому. В какой-то момент он вдруг со всей очевидностью осознал, что, по сути, вся его предыдущая жизнь проходила в постоянных мечтах о собственном благосостоянии. Его охватило чувство бесконечного стыда и отвращения, когда он вынужден был признаться себе, что до сих пор смысл его жизни сводился к служению смрадному