Злодейка желает искупления - Татьяна Антоник

class="p1">Женщина подняла на нас взгляд. И в ее глазах, глубоких и темных, как горные озера, я не увидела ни страха, ни подобострастия, ни даже любопытства, лишь бездонную, испытующую усталость. Она медленно кивнула.

— Проходите, госпожа, — она тоже низко поклонилась. — Я вам все покажу.

Она шагнула в боковой двор, скрытый от посторонних глаз высокой бамбуковой изгородью. И вот тут мое дыхание перехватило.

Двор был полон женщин разного возраста. От совсем юных девушек до почтенных старух. Они стирали белье в больших деревянных корытах, чинили одежду, готовили на переносном очаге какую-то незамысловатую похлебку. Но не это заставило мое сердце сжаться.

А их глаза.

Взгляды, полные такой немой, животной покорности судьбе, что по спине пробежал холодок. Они были худы, измождены, одеты в лохмотья. Но самое главное — на них лежала печать того самого позора, о котором говорил Езоу.

Позора, который не смыть ни водой, ни потом. Позора, который я знала слишком хорошо. Он был таким же, как в глазах моей матери, когда нас вышвырнули из нашего дома. Как в моих собственных глазах, когда я впервые осознала свое бессилие.

Ко мне подбежала маленькая девочка лет четырех, с большими испуганными глазами. Мы разительно отличались. Я, облаченная в скромное, но дорогое, а она в яркие, правда обветшавшие тряпки.

Она молча протянула мне полевой цветок, сорванный тут же, у забора. Я взяла его, и мои пальцы задрожали. В эту секунду я увидела себя в ней. Маленькую, испуганную Улан, которую мир решил сломать. Да, день, когда нас выгнали и поселили в нищей деревне, я запомнила навсегда.

— Видишь? — подтолкнул меня Чен Юфей. — Здесь царит нищета, хуже которой я не видел. Даже нам с тобой повезло в момент нашего взросления. Матушка Линь отчаянно ищет средства на пропитание и ремонт кровли, которая вот-вот рухнет им на головы. Эти женщины... их руки не боялись ни стирки, ни уборки, ни тяжелой работы в поле. Они научатся и продавать. А главное... они будут молчать. Благодарность за миску риса и крышу над головой — лучший гарант их верности. Им попросту некуда идти. Их молчание будет куплено их же благополучием.

Я не смогла выдержать его взгляда. Я отвернулась, сжимая в кулаке хрупкий стебелек цветка.

Жалость, острая и колющая, как игла, вонзилась мне в грудь, а вместе с ней проснулся и холодный, расчетливый ум.

Он был прав. Это был идеальный вариант. Отчаявшиеся, незаметные, никому не нужные женщины.

— Я хочу поговорить с ней наедине, — выдохнула я, кивая в сторону матушки Линь.

Езоу понимающе отступил, занявшись тем, что начал раздавать детям привезенные с собой лепешки. Я подошла к настоятельнице, которая наблюдала за мной все тем же спокойным, всевидящим взором.

— Матушка Линь, — начала я, и мой голос прозвучал чуть хрипло. — Мне... рассказали о вашей беде.

— Беда, это когда душа чернеет, дитя мое, — отстраненно заговорила она. — А голод и холод лишь испытания, ниспосланные небом. Мы справляемся.

Ее смирение меня раздражало. Я ненавидела эту показную покорность. Именно она сломала мою мать и многих других.

— Я могу предложить вам не милостыню, а работу, — сказала я резко, отсекая эмоции. — У меня есть лавки на окраине. Им нужны руки и разумные головы. Чистые, трудолюбивые и... немые.

Матушка Линь нахмурилась.

— Немые? Вы хотите предложить что-то неблагочестивое?

— Совсем нет, — легко призналась я. — Мне нужны работницы, которые будут продавать шелк. Я буду платить. Не щедро, но достаточно, чтобы вы могли кормить детей, починить эту кровлю, — я кивнула на протекающую крышу, — купить себе теплые одежды на зиму и лекарства для больных. Я обеспечу их едой и кровом здесь, в стенах этого храма. Но они должны делать то, что я скажу. И ни единое слово о том, на кого они работают, не должно выйти за пределы этих стен.— Я сделала паузу, глядя ей прямо в глаза.— Если кто-то узнает, что благородная дама занимается торговлей... мой позор будет куда страшнее вашего. Меня уничтожат. А вместе со мной рухнет и ваше единственное спасение.

Людская молва зла. Я уже запомнилась в столице, как обманщица и лицемерка. Мой же клан меня не больно-то принимает, а остальное общество избегает. Если я опять испорчу себе репутацию, о благе семьи можно не помышлять.

Разве женщина из знатного семейства может заниматься торговлей? Считается, что мое дело отыскать мужа и быть хорошей хозяйкой. Если благородная дама будет дешевой лавочницей, ее сравнят с куртизанкой.

Матушка Линь долго молчала. Ее взгляд скользнул по дворику, по женщинам, по детям, по ветхим стенам. Она видела те же расчеты, что и я. Тот же безвыходный выбор между медленной смертью здесь и спасительной, но рискованной рукой, протянутой извне.

— Ты говоришь не как благородная девица, — наконец заговорила она. — Ты говоришь как человек, который знает цену и хлебу, и кнуту.

— Пожалуй, я ценю одно и знакома с другим, — горько ответила я.

Она медленно кивнула, и, кажется, таким образом, я завоевала ее уважение.

— Мы согласны, госпожа Шэнь Улан. Свет богов осветил твой путь и привел тебя к нам. Да обретешь ты столько же милосердия, сколько даруешь.

Мне стало неловко от ее слов.

Милосердие? Нет, это была не щедрость. Это была сделка. Я покупала их молчание их же спасением. Я использовала их беду, как использовала всех и вся в своей прошлой жизни. Мы обсудили детали.

Всю обратную дорогу я молчала, глядя в окно на проплывающие мимо рисовые поля.

«Я спасаю их, — твердила я себе. — Я даю им шанс. Это правильно, это практично, это выгодно».

Но внутри копошилось другое чувство. Оно не было похоже на то злорадство, которое я получила от пленения Шэнь Куона или от изгнания Ван Чаосин. Оно было теплым и щемящим.

И когда повозка въехала в шумные улицы столицы, меня осенила странная, почти крамольная мысль.

«Может быть, я не такая уж и плохая?»

Глава 16. Шэнь Улан

Несколько месяцев пролетели как один долгий, насыщенный день. Время, что прежде тянулось лениво, как густой мед, теперь мчалось с быстротой горного потока после ливня. Моя жизнь обрела новое, сумасшедшее ритмичное биение, подчиненное скрипу счетов, шелесту шелков и тихому гулу голосов в моих лавках.

Те самые полузаброшенные норы на окраинах, которые так пренебрежительно обозвала матушка, преобразились.