Злодейка желает искупления - Татьяна Антоник

И я не могла не заметить, что с каждым днем она становится все тише и грустнее. Тень лежала на ее милом лице, а глаза часто были опущены в пол. Раньше в них читалась робость, теперь какая-то глубокая, непонятная мне тоска.

Меня грызла досада.

У меня не было ни времени, ни душевных сил, чтобы копаться в переживаниях служанки. Над моей собственной головой висело тяжелое ярмо, и каждый день промедления стоил мне золота и нервов.

— Пусть сама разбирается со своими дурацкими настроениями, — с раздражением подумала я, отводя взгляд.

Именно в этот момент в покои вошел старший слуга. Он нес на лакированном подносе два свернутых свитка. Обычно почту приносили утром, и это внезапное послание заставило мое сердце на мгновение замереть. Я с небрежным видом взяла их, извинившись перед матушкой и Мэнцзы.

Первый свиток был опечатан гербом канцелярии министерства обрядов — через них до знати доходили официальные вести. Я развернула его, и кровь отхлынула от моего лица.

«Империя Чжоу пересекла границу. Началась война.»

В сухих, казенных фразах сообщалось о стычках в долине реки Цзинвэй, и о том, что генерал Яо Вэймин во главе императорской армии отправлен на защиту рубежей империи.

Да, я была права, конфликт начался, но в моей прошлой жизни войной его не называли.

Имя генерала жгло бумагу. Я отложила свиток, ожидая, что почувствую страх, тревогу, может быть, даже злорадство. Но нет. Внутри воцарилась странная, ледяная пустота. Мое сердце оставалось спокойным. Таким, как воды глубокого озера в безветренный день.

Я знала — такие, как он, не умирают просто. Они не гибнут от случайной стрелы или клинка какого-нибудь солдата. Их можно сокрушить лишь другой, большей силой, но не случайностью.

И мне стало почти совестно за это свое спокойствие, за это полное отсутствие жалости. Ведь на кону стояли жизни тысяч людей, судьба империи. А я думала лишь о том, что его отъезд — это удача для моих планов, что теперь у меня больше свободы действий.

Неужели я так и не перестала быть эгоистичным чудовищем?

Осознание этого факта было горьким, но неотвратимым.

Второе письмо было без печати, но почерк я узнала — угловатый, стремительный, с резкими росчерками. Чен Юфей.

«Дело движется, — писал он. — Нашел для тебя то, что просила. Идеальных слуг. Не спрашивай, каких и откуда, лучше увидишь сама. Будь готова завтра на рассвете. Возьму тебя в короткое путешествие. Приезжай к старому храму у восточных ворот. За свою безопасность не бойся.»

Едва дождавшись рассвета, а я так и не смогла сомкнуть глаз, я выскочила за ворота поместья со скоростью израненной лисы, бегущей от охотников. Ночные тени еще цеплялись за углы домов, и воздух был свеж и влажен, пахнул речной прохладой и цветами.

Мы встретились с Езоу в условленном месте. Он уже ждал, облаченный не в свои привычные дорогие шелка, а в простой темный халат, что делал его похожим на странствующего торговца или монаха.

Он молча, с непривычной серьезностью, помог мне забраться в скромную, ничем не примечательную повозку, запряженную одной усталой лошадью. Внутри повозки было тесно, лежали несколько тюков, от которых пахло... ячменными лепешками.

В этот раз Лю Цяо я не брала. Сочла, что горничная устала от постоянного напряжения, и мне стоит поберечь ее силы и нервы. Своего сопровождающего я попросила не уходить далеко от храма, дождаться моего возвращения и ни в коем случае не рассказывать, с кем же я уехала.

Всю дорогу Чен Юфей загадочно молчал, лишь изредка бросая на меня исподлобья свои хитрые, изучающие взгляды. Мы покинули оживленные улицы и свернули на узкую, почти забытую тропу, что вилась меж заросших холмов.

— О боги, если ты не прекратишь так на меня смотреть, — воздела я руки к потолку паланкина, — то на моем платье от твоего взгляда образуется дыра. Признайся наконец, куда ты меня везешь?

— Волнуешься, Улан? — изогнул он бровь, и в уголках его губ заплясала привычная насмешливая улыбка. — Не доверяешь своему старому другу?

— По-моему, ты единственный человек на этой грешной земле, которому я по-настоящему доверяю, — фыркнула я, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть непрошеную улыбку. — Зачем же заставляешь меня возносить тебе эти дешевые комплименты? Говори!

— Комплиментами сыт не будешь, но, как говорится, любая собака рада доброму слову, — рассмеялся он, и в этот момент колеса повозки резко остановились, уткнувшись во что-то мягкое. — Шэнь Улан, твои молитвы, кажется, были услышаны небесами. Мы приехали.

Он первым выпрыгнул, подавая мне руку. Моя ладонь утонула в его крепких, шершавых пальцах — наследие нелегкого детства, которое он тщательно скрывал под слоем дорогих одежд и напускного лоска.

Сначала я ничего не понимала. Казалось, мы забрели в самую глушь, в центр заброшенного, но оттого не менее волшебного леса, укрытого от любопытных мирских глаз. Пахло хвоей, влажной землей и цветущим олеандром. Все вокруг утопало в буйной, почти агрессивной зелени. Плющ и мох окутали старые каменные стены, скрывая их очертания. Но чем дольше мой взгляд блуждал по окружавшим нас руинам, тем явственнее я начинала различать следы человеческих рук — резную каменную кладку, полуразрушенную арку, ведущую вглубь сада, и наконец, крышу невысокой пагоды, выглядывающую из-за крон древних кедров.

— Так, где мы? — уставилась я на Езоу, сжимая его руку чуть сильнее, чем следовало.

Тишина здесь была звенящей, давящей. Не было слышно ни городского шума, ни даже привычного стрекотания цикад. Лишь шепот листьев да наш собственный прерывистый выдох

.— Это храм Цигуаньсы, — тихо, почти благоговейно произнес Чен Юфей, и вся его насмешливость куда-то испарилась. — Сюда, под сень этих деревьев и полуразрушенных сводов, сбегают те, у кого больше нет надежды. Жены и дочери, спасшиеся от жестоких мужей и отцов, от долговых ям и позора, что хуже любой тюрьмы.

Он повел меня по заросшей тропинке, и вскоре перед нами предстало главное здание храма. Когда-то, судя по остаткам резьбы и фундаменту, он был прекрасен. Сейчас же это было печальное зрелище: облупившаяся краска, прогнившие балки, забитые досками окна.

У входа, на каменной скамье, сидела пожилая женщина в выцветшем, но опрятном одеянии монахини. Она чистила большую миску с рисом, и ее пальцы, скрюченные от труда и возраста, двигались с усталой, выверенной точностью. Рядом копошились двое маленьких детей в грубых холщовых рубахах.

— Матушка Линь, — почтительно поклонился Езоу. — Доброго вам здравия. Я привел ту, о ком рассказывал.