Безупречная репутация - Марьяна Брай

— Господа, — голос Аркадия прозвучал густо, с нотками глубокого отеческого страдания. — Прошу вас, зафиксируйте эту прискорбную картину. Я до последнего не хотел верить слухам. Мой несчастный, неокрепший душой племянник... и эта женщина.

— Вы с ума сошли! — я попыталась сделать шаг к нему, но двое жандармов тут же преградили мне путь, положив руки на эфесы сабель. — Даниил болен! Вы его убиваете чем-то! Посмотрите на него!

Столпянский даже не взглянул в сторону кровати. Он смотрел прямо на газетчиков, которые уже лихорадочно строчили в своих книжицах.

— Вот видите, господа жандармы и представители прессы, что происходит, когда порочная страсть берёт верх над рассудком, — он указал на меня концом трости, и его взгляд стал колючим, как битое стекло.

— Эта девка, возомнившая себя королевой издательского мира, растлевает моего юного Даниила. Она заманила его в этот притон, она купила его юность своими грязными чарами, своим телом, привыкшим к ласкам светских повес. Они встречаются здесь тайно, под покровом ночи, предаваясь разврату, пока я, его законный опекун, сбиваюсь с ног в поисках мальчика.

— Аркадий, ты лжец! — выкрикнула я, чувствуя, как слезы бессильной ярости обжигают щеки. — Его привезли сюда силой! Мальчик звал меня на помощь!

— О, конечно, — Столпянский горько усмехнулся, поправляя перчатку. — Все они так говорят. Но посмотрите на её наряд. Посмотрите на эту комнату, снятую на её имя через подставных лиц. Сегодня Петербург узнает правду о «Свете Петербурга». Ваша репутация, Елизавета Платоновна, теперь стоит меньше, чем эта грязная простыня. Жандарм, уведите её, передайте негодницу папеньке. А юношу — в закрытую лечебницу. Думаю, доктор быстро поймёт, что это её проделки и... истощение организма на почве чрезмерных любовных излишеств.

Я смотрела в его торжествующее лицо и понимала: это конец. Не просто скандал, а методичное профессиональное уничтожение. Капкан захлопнулся. И Даниил в нём был лишь наживкой, которую Аркадий не пожалел пустить в расход, лишь бы раздавить меня окончательно. Это был полный, абсолютный провал.

Глава 41

Я сидела на кровати, обхватив колени, и чувствовала себя разбитой вазой, которую пытаются склеить, но трещины всё равно предательски зияют. В комнате было душно от натопленной печи и моих собственных невеселых мыслей.

— Марфа, открой окно, — прохрипела я, не поднимая головы. — Душно. Смерть как душно.

— В мороз такой? Ещё чего! — Марфа всплеснула руками и сердито зашуршала юбками, подходя к кровати. — Простынете, Лизавета Платоновна, занедужите пуще прежнего! И так личика на вас нет, одни глаза остались, как у побитой кошки. Уж лучше я вам чаю с малиной заварю.

— Лиза, ты долго еще будешь вот так сидеть и считать узоры на обоях? Столько времени просидела в комнате!!! — голос Софьи прозвучал от двери сухо и по-деловому. Она вошла, шурша шёлком, и без церемоний опустилась на край моей постели. — Я доделала твои дела. Сама поговорила с этой балериной Сивцовой и её «поэтом». Боже, Лиза, они само совершенство! Я написала за них такие любовные записки, что сама чуть не расплакалась. Не пожалела ни розовых лент, ни следов от поцелуев на бумаге. Авдотья Петровна проглотит эту наживку и попросит добавки.

Я молчала. Шоу для генерала Почечуева, которое должно было стать нашим спасением, сейчас казалось мне какой-то глупой забавой из прошлой жизни. Я не могла заставить себя даже спустить ноги на пол. Перед глазами всё еще стояло лицо Столпянского в том злополучном коридоре и его липкий торжествующий голос: «Растлевает племянника…».

Даже отец заходил ко мне утром. Вечный труженик, он пах типографской краской и табаком. Он просто положил руку мне на плечо и сказал: «В нашей семье Аркадию никто не верит. А для тебя, Лиза, важнее всего должно быть то, во что верит семья. Остальное — суета и пена.».

К обеду Марфа принесла поднос с куриным супом, пар от которого щекотал ноздри, но аппетита не было.

— Там малец какой-то внизу, — нехотя добавила она, поправляя салфетку. — Просится к вам, говорит: беда у него подпирает. Мишутка, кажись, тот самый, из ваших «газетных».

Я вздрогнула. Одеяло полетело на пол.

— Где он? Чего ты молчала?!

— Да в коридоре он, барышня, стоит, ровно истукан, — ворчала Марфа, но я уже не слушала. Я выбежала в коридор босиком, забыв о холодных полах и приличиях. Мишка стоял у вешалки, комкая в руках засаленный картуз. Увидев меня, он встрепенулся, глаза его лихорадочно блестели.

— Мишка! Ты чего тут? Обидел кто? Побили? — я схватила его за плечи, пытаясь осмотреть на предмет ссадин.

— Поедем срочно в типографию, Лизавета Платоновна, — канючил он, поглядывая на дверь. — Там такое... Там без вас никак. Срочно надо, сил нет!

— О! Я с вами, — за моей спиной словно из воздуха выросла Софья в меховом палантине. — На этот раз никакие фокусы не пройдут. Если это снова ловушка, я лично выцарапаю глаза любому, кто к нам подойдет.

— От меня? Ловушка? Софья Поликарповна! Вы меня так незаслуженно больше не обижайте, а то ведь обижусь, — надулся Михаил и вышел ждать нас на крыльцо.

Мы оделись в рекордно короткие сроки. Пока карета неслась в сторону лесных складов, я забилась в самый угол, судорожно задёрнув тяжёлую бархатную шторку. Мне казалось, что каждый прохожий, каждый кучер и лавочник в Петербурге тычет в нашу карету пальцем. В ушах звенело: «Та самая... из газеты... погубила мальчика...».

Позор ощущался физически, как липкая грязь на коже. Мишаня, сидевший напротив, с виду больше не казался огорченным. Он с интересом разглядывал свои сапоги, и у меня закралось подозрение: а не выманили ли меня из дома силой, просто чтобы я не кисла в четырёх стенах?

Когда мы достигли опушки, карета остановилась. Я вышла, вдыхая колючий морозный воздух. Передо мной раскинулся величественный еловый лес. Лапы деревьев, припорошённые пушистым снегом, казались нарисованными на фоне пронзительно синего, по-зимнему яркого неба. Солнце слепило, отражаясь от белых сугробов.

Внутри меня что-то шевельнулось. Словно треснул тот самый лёд, сковавший сердце в доходном доме. Какая-то дерзкая, почти забытая часть моей души проснулась и зло прошептала: «Плевать на них всех! Плевать на всё общество Петербурга с его балами и сплетнями! Ты ли это, Лиза? Ты же никогда никого не