Безупречная репутация - Марьяна Брай

— А сейчас? Когда моя репутация лежит в руинах, вы решились? — я прищурилась, испытывая его.

— Нет, — твёрдо ответил он. — Теперь я просто обязан спасти вашу честь. И отстоять своё право быть рядом.

— Если вы и правда любите меня... — я перевела дыхание, чувствуя, как сердце пускается вскачь. — И если вы позволите мне быть матерью вашим детям, то я согласна, Евгений! Согласна!

Я ответила быстро, и смех мгновенно исчез. Внутри меня в этот миг будто взорвался миллиард крошечных капсул. И в каждой было концентрированное сверкающее счастье! Мир вокруг перестал быть серым и враждебным!

Глава 42

В этот миг мир за перегородками затих. Грохот станков отдалился, превратившись в мерный рокот прибоя. А всё, что имело значение, сосредоточилось здесь, в пространстве между мной и Евгением. Я буквально задохнулась от нежности. Это было новое, совершенно незнакомое чувство, которое раньше я считала уделом сентиментальных романов.

Но когда Шелестов вдруг резко встал — порывисто, почти отчаянно — и, обхватив меня за плечи, прижал к себе, я поняла, что пропала. Всё моё напускное хладнокровие, вся броня «сильной женщины» осыпались к ногам бесполезной шелухой. Я замерла в его руках, боясь пошевелиться. Мне хотелось не просто запомнить этот момент, а насладиться им, впитать его запах — смесь морозного воздуха, дорогого табака и едва уловимых ноток его одеколона.

Как иссохший, забытый в пустыне цветок жадно впитывает первые тяжёлые капли дождя, стараясь не упустить ни единой молекулы влаги, так и я прильнула к нему, чувствуя биение сердца. Оно частило, вторя моему собственному.

— Лиза... — его голос прозвучал глухо у моего виска. — Я через пару дней должен отбыть в Москву. Дела не терпят, но это всего на неделю. Вы же знаете, жизнь моя такова... вечно в разъездах, вечно в пути.

Он чуть отстранился, но не выпустил моих ладоней. Пальцы, сильные и тёплые переплелись с моими, удерживая в этом хрупком круге безопасности.

— Да, — прошептала я, глядя на его губы. — И я... я буду вас ждать.

Евгений внимательно посмотрел на меня. В его глубоко посаженных глазах сейчас светился какой-то странный, внутренний свет — смесь триумфа и бесконечной преданности.

— В таком случае у меня есть предложение, — он чуть прищурился, и в уголках глаз собрались знакомые мне ироничные морщинки. — Давайте объявим о нашей помолвке завтра же. Прямо с утра. Пусть у этого города будут свежие сплетни для вашей новой газеты. Я ведь правильно усвоил ваши уроки? Чем больше о ком-то судят, тем выше интерес публики?

Я смотрела в лицо будущего мужа и не верила, что это происходит наяву. После недавнего кошмара, после липких слов Столпянского, этот человек предлагал мне своё имя, как щит. И делал это так легко, будто мы обсуждали заголовок для колонки объявлений.

— Все верно, Евгений, — я горько усмехнулась. — Но стоит ли нам сейчас привлекать к себе столько внимания? Вы понимаете, что на вас выльют не меньше грязи, чем на меня?

— Значит, завтра! — перебил он мой поток сомнений, игнорируя вопрос о грязи. — Лизавета Платоновна, вы согласны стать моей женой официально?

— Значит, завтра! — я выпрямилась, чувствуя, как за плечами расправляются невидимые крылья. — Нам сейчас жизненно необходим любой громкий инфоповод, чтобы удержаться на плаву и заставить Петербург захлебнуться от удивления.

Я улыбнулась, и в ту же секунду он наклонился. Это был не вежливый поцелуй жениха из приличного общества. Медленный, мучительно страстный, он вымел из моей головы последние крупицы страха. Все сомнения таяли и стекали каплями, как весенний снег под ярым солнцем. Земля уходила из-под ног, но мне было нестрашно падать, пока была в его объятьях.

— О!.. — только и смогла выдохнуть я, когда он, наконец, отстранился. Щеки горели, а дыхание сбилось окончательно.

— Простите, — Евгений лукаво склонил голову набок. — Но я подумал... Раз уж наша репутация чужими усилиями и так скатилась ниже некуда, то не стоит отказывать себе в простых человеческих радостях. Нам всё равно уже нечего терять, не так ли?

Его глаза смеялись. Этот невыносимый, чудесный человек превратил нашу трагедию в фарс, в котором мы распоряжались ролями по своему усмотрению. Я не выдержала и захохотала. Громко, искренне, до слез. Он подхватил мой хохот, и наши голоса зазвенели под высокими сводами ангара, заставляя рабочих на мгновение замолчать и переглянуться.

В ту минуту я возблагодарила всех богов — и тех, что остались в моем прошлом мире, и тех, что правили здесь. За то, что сквозь тьму, предательство и нестерпимую тяжесть этого времени они привели меня к человеку с таким немыслимым юмором, с таким прямым взглядом и с таким огромным сердцем. Рядом с ним я больше не была просто Елизаветой. Я была женщиной, которую любят наперекор всему свету и здравому смыслу.

***

Город гудел. Стоило только типографским станкам выплюнуть первый тираж с объявлением о нашей помолвке, как сонные столичные сплетни сменились истошным возмущением и бурным восторгом. Имя Евгения Шелестова рядом с моим — это была пощёчина всему обществу, которое уже приготовилось смаковать мое «падение».

Я решила рискнуть всем. Мы увеличили тираж на тридцать процентов, и Фомич только крякнул, понимая, что работать придётся всю ночь. Но к полудню я поняла свою ошибку: нужно было увеличивать на все пятьдесят! Газета расходилась, как горячие пирожки в морозный полдень. У входа в типографию выстроилась очередь из посыльных и разносчиков газет. Мальчишки толкались, кричали, вырывали друг у друга пачки, еще пахнущие свежей краской.

Чтобы не терять драгоценные часы, нам пришлось нанять целую кавалькаду экипажей. Мы загружали их доверху и отправляли в лавки и магазины, с которыми успели договориться о хранении. Петербург хотел знать правду. Или, по крайней мере, самую скандальную её версию. Теперь я снова была невестой.

Свадьба была назначена на дни после Рождества. Все знакомые и незнакомые шептались по углам: «Как же так? Счастье любит тишину! Зачем такая огласка?». А я лишь смеялась им в лицо.

Счастье не любит тишину. Тишину любит заговор, подлость и страх. А счастье любит искренность, задорный смех и объятия! Счастье любит истину, какой бы неудобной она ни казалась!

Через три дня после того, как карета унесла Евгения в Москву, я нанесла свой главный удар. В «Свете Петербурга» вышла колонка, где сухими