Безупречная репутация - Марьяна Брай

— Ну что, идём? — Софья подтолкнула меня локтем, хитро прищурившись. — Смотри, какая красота. Нас ждут великие дела, подруга.

Я выпрямила спину. Под ногами хрустнул снег — чистый, искрящийся. Если Столпянский думал, что сломал меня, то он очень плохо знал Елизавету Первую. А Вторую надо только немного встряхнуть!

Когда тяжелая дверь нашей новой обители распахнулась, я замерла на пороге. Шум станков стоял оглушительный. Ритмичный стук, лязг металла, шорох бумаги — это была привычная уже, нестерпимо животворящая музыка жизни.

Рабочие один за другим начали поднимать головы. Фомич, возившийся у центрального пресса, медленно снял очки, вытер руки о замасленный фартук и замер. Из дальнего конца ангара мимо штабелей бумаги к нам шёл отец. А рядом с ним, возвышаясь над суетой своей статной фигурой, шагал Евгений Шелестов.

Мне казалось, что после случившегося позора я стала изгоем. Что каждый из этих людей презирает меня, что они брезгливо отвернутся, вспоминая гнусные обвинения Столпянского. Я сжалась, ожидая ледяного шёпота за спиной. Но вдруг Фомич вскинул мозолистую руку вверх и заголосил на весь зал:

— Студенты, мазилы, литейщики! Глядите-ка! Наша Лизавета Платоновна пожаловали!

И тут случилось невероятное. Люди вокруг начали аплодировать. Сначала робко, а потом всё громче, пока гул аплодисментов не перекрыл грохот машин. Я застыла, не понимая, что происходит. Все сотрудники: от сурового Фомича до старого истопника деда Семёна в его вечном тулупе — подходили ко мне. Они не отводили глаз. В них не было осуждения.

— Поздравляем, барышня! — кричал кто-то из наборщиков. — Новая-то газета за два дня вровень со «Светским» по тиражу вышла! Читают! Везде читают!

Меня обнимали, тискали мои ладони своими жёсткими руками. Все наперебой говорили, что только благодаря моей смелости у них есть работа. Что благодаря мне они снова начали получать свои кровные, не дожидаясь милости от вороватых приказчиков Аркадия. Мой отец, понимая, что мы сами стоим у обрыва, не скупился: платил в полную меру, и люди это чувствовали. Это была уже не просто работа, это было наше общее ополчение.

— Елизавета Платоновна, я заехал, чтобы выразить свое нижайшее почтение, — Евгений оказался совсем рядом. Он смотрел на меня во все глаза, и я читала в них не жалость, которой так боялась, а нежную, обжигающую заботу.

— В в салонах и клубах только и разговоров, что о «Свете Петербурга». Вы победили, Лиза.

— Спасибо... — выдохнула я, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Вы тоже участвовали в спасении этого тонущего корабля. Но, думаю, вы знаете и всё остальное... О том, что произошло….

— И понимаю свою вину, — он помрачнел, и в его голосе прорезался металл. — Я мог догадаться, что Аркадий выкинет нечто подобное. Я не просчитал всех его ходов, и это стоило вам спокойствия.

— Лиза, девочка моя, как я рад, что ты приехала! — отец обнял меня так крепко, что захрустели рёбра. Я почувствовала, как его широкие плечи мелко задрожали.

Это стало последней каплей. В ту секунду я сбросила с себя липкую паутину жалости к себе. К черту стыд! К черту репутацию, за которую так цепляются пустые люди! Моя семья верит мне, мои рабочие стоят за меня горой — остальное не имело значения.

— Лизавета Платоновна, я хочу поговорить с вами. Наедине, — Шелестов переступил с ноги на ногу, и я увидела, как он нервно поправляет манжет.

— Что же, говорите, — я кивнула, стараясь сохранить голос ровным. Он указал в сторону импровизированного офиса — закутка в углу ангара, отгороженного наскоро сбитыми досками. Там стояли наши старые привычные кресла, привезённые из прежней конторы. Мы сели друг против друга. Евгений тут же вскочил. Было видно: сидеть спокойно он не может, волнение переполняло его через край.

— Послушайте, я не буду тянуть. Не стану юлить и подбирать витиеватые фразы. Скажу, как есть, — начал он, глядя куда-то поверх моей головы.

— Хорошо, — я сложила руки на коленях. — Я спокойно воспринимаю критику, Евгений. Я не обижусь на правду. Говори...

— Выходите за меня замуж, Лиза! — выпалил он, перебивая меня.

Я задохнулась от неожиданности. Слова застряли в горле. А он продолжал, чеканя каждое слово, будто боялся, что я его прерву:

— На днях я окончательно расторг свой брак. Я свободен перед законом. Да, у меня двое детей. Да, у меня долги, но этот вопрос никак не коснётся вас, я клянусь! Я сам решу все финансовые дела. Дети... если вы не захотите их видеть, они могут жить у моей тётки. Мне придётся отлучаться туда: ведь нельзя, чтобы они совсем не видели отца. И я буду скучать... Но я хочу, чтобы вы чувствовали себя защищённой! Чтобы вам было плевать на всё, о чём сейчас шепчутся в гостиных! За моей фамилией вы будете в безопасности.

Он выпалил это так быстро, что смысл сказанного доходил до меня волнами. Но одна фраза зацепила меня мгновенно.

— Почему это — у тётки? — не задумываясь, спросила я, подавшись вперёд. — Вы думаете, со мной они будут в какой-то опасности? Или я настолько черства, что выгоню сирот?

— Н-нет! — он осёкся, и решительный вид мгновенно сменился растерянностью. — Что вы, Лиза! Просто... возможно, вы не хотите обременять себя воспитанием чужих детей в таком возрасте...

— Ещё чего! — возмутилась я.

И только в этот момент осознала всю комичность нашего диалога: представила, как мы обсуждаем ссылку детей к тётке, пока он делает мне предложение руки и сердца среди гула типографских машин. Я рассмеялась: громко, искренне, до слёз.

— Вы смеётесь? — Евгений выглядел совершенно раздавленным. — Я слишком многого хочу? Или вы считаете, что не сможете полюбить меня? Я вытерла выступившие слёзы, глядя на этого невозможного человека сквозь пелену смеха и невероятного облегчения. Всё напряжение последних дней уходило, сгорая в этом моменте.

— А вы? — я заглянула ему прямо в глаза. — Полюбите ли меня вы? С моим характером, с моей газетой, с моими скандалами?

— Я уже вас люблю, Елизавета Платоновна, — он, наконец, сел, и я увидела, как густой румянец заливает его лицо. — Думал поначалу, что мне просто показалось. А потом... я был женат. Я не имел права даже