Попаданка, предсказанная дракону - Надежда Фатеева

чтобы я вела точный отсчёт, календари в этом мире всё ещё были для меня головной болью, сплетённой из лунных циклов, драконьих спячек и сезонов дождей. Но пять — красивая, круглая цифра. Достаточная, чтобы что-то стало привычным, устоявшимся, своим.

Серебристая Застава больше не была мрачным форпостом на краю света. Она была… домом. Шумным, немного хаотичным, пахнущим хлебом из нашей пекарни, травами из сада Элоры, дымом кузницы, где Грумб, к всеобщему удивлению, обнаружил талант к тонкой работе с металлом и вечным ветром с гор.

Из узких бойниц теперь выглядывали горшки с выносливыми альпийскими цветами. Во внутреннем дворе, на месте плаца, шумел импровизированный рынок раз в неделю, куда съезжались окрестные фермеры, ремесленники из долины и даже странствующие торговцы, уже не боявшиеся «драконьего логова». На самой высокой башне, рядом с нашим личным вымпелом — стилизованным драконьим крылом, обвитым веткой с листом диковинного для этих мест растения, моя художественная задумка, — теперь развевался ещё один флаг: зелёное поле с серебряной рекой. Герб долины, который придумали местные жители и утвердили в столице. С нашим одобрением.

Я сидела в «Кабинете Хранителя», светлой комнате с огромным окном, выходящим на долину. На столе царил творческий хаос: чертежи нового моста через Белогривый ручей, жалоба от пастуха на «излишне любопытного» молодого дракончика Марка, который, кажется, втихаря пас овец, пугая их до полусмерти своим восторженным видом, отчёт о поставках меди от гномов и… детский рисунок. На нём было изображено нечто, отдалённо напоминающее дракона с десятью ногами и человека с огненно-рыжими кудрями, явно не моими, держащихся за руки. Внизу корявыми буквами было выведено: «МАМА И ПАПА».

Я улыбнулась, отложив перо. Тишину нарушил топот маленьких ног по каменным плитам коридора, а затем в дверь постучали… точнее, в неё мягко ткнулись.

— Войдите, — сказала я, стараясь сохранить серьёзность.

Дверь отворилась, и в комнату вкатился, спотыкаясь о собственные ноги, наш сын. Ему было три с половиной года, и в нём причудливо смешались черты отца — упрямый, чуть раздвоенный подбородок и невероятно серьёзные для его возраста золотистые глаза — и, как я подозревала, моё строптивое выражение лица. За ним, переваливаясь и что-то ворча под нос о «непоседах», вошёл Грумб. На его могучем плече восседала наша дочь, Лиана, годовалая капризница с моими зелёными глазами и совершенно бесстрашным нравом. Она тянулась ручонкой к светящемуся Людвигу, который, как верный спутник, парил рядом с ней.

— Мама! — возвестил сын, Иван, Лео настоял на имени из моего мира, аргументируя это «симметрией». — Папа летает! С дядей Марком! Я тоже хочу!

— Папа показывает дяде Марку, как не врезаться в скалы, — терпеливо пояснил Грумб, сажая Лиану на ковёр, где она тут же устремилась к самой опасной вещи в комнате — стопке свежих карт. — А тебе, птенчик, ещё рано. У тебя еще крылья не отросли.

Иван надул щёки, явно собираясь оспорить этот несправедливый факт. В этот момент в дверном проёме возник Лео. Он был в простой рабочей рубахе, засученной по локоть, в волосах — соломинка видимо, помогал на крыше амбара, а на лице — то самое выражение спокойной, глубокой усталости и абсолютного счастья, которое появлялось у него после дня, прожитого не зря.

— Всё под контролем? — спросил он, подхватывая на лету Лиану, успевшую схватить угол карты.

— Почти, — я показала на рисунок. — Наш наследник написал первую официальную хронику Заставы. Лео рассмотрел рисунок, и на его лице расплылась улыбка.

— Похоже. Особенно у меня ноги. Их явно больше, чем нужно для эффективного патрулирования границы.

— Папа, поле-тай! — потребовал Иван, забыв про обиду и хватая отца за штанину.

— Полетай, поле-тай! — пронзительно поддержала Лиана, хлопая ладошками.

Лео посмотрел на меня, и в его взгляде читалась отцовская мольба о спасении. Я рассмеялась.

— Ладно, генерал. Отвлекающий манёвр утверждён. Заберите войска на верхнюю площадку, но только на двадцать минут, и без акробатики!

— Есть! — с нарочитой серьёзностью сказал Лео, взваливая дочь на одно плечо, а сына — на другое. — Грумб, вы с нами?

— А то! Кто их потом с неба ловить будет, если что? — проворчал тролль, но в его глазах светилась неподдельная нежность.

Они вышли, и в кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь отдалёнными радостными визгами с башни. Я подошла к окну. На закатном небе чётко виднелись два силуэта: большой, мощный, чёрный с золотым отливом — Лео в своей драконьей форме, и поменьше, более угловатый — Марк, один из тех самых «отпрысков», который из непутёвого юнца превратился в одного из наших лучших разведчиков. Они делали широкие, плавные круги над долиной, и даже отсюда был виден восторженный блеск в глазах детей, сидевших, должно быть, в специально сконструированной Грумбом корзине на спине у отца.

Сердце сжалось от тёплого, тихого чувства, которое уже не было бурей страсти или азартом выживания. Это было что-то глубже. Укоренённость. Принадлежность. Я была частью этого пейзажа, этой истории, этой семьи.

На полке рядом с окном, среди деловых свитков и детских игрушек, стояла необычная книга. Толстый фолиант в кожаном переплёте с тиснёным названием: «Хроники Серебристой Заставы. Том I». Её начала вести Элора, продолжил один из дракончиков с поэтической жилкой, а теперь в неё заносили всё от отчётов о погоде и торговых договоров до забавных случаев и легенд, которые складывали о нас местные жители. Я иногда открывала её на первой странице. Там, под датой нашего прибытия, Элора вывела: «Прибыли Хранители. Дракон, познавший свободу, и его Леди, принесшая Логику в самые тёмные уголки магии. Началась новая эра для долины».

Мы не были просто стражниками. Мы были мостом, тем самым мостом между Империей и дикими землями, между традицией и новшеством, между магией и… здравым смыслом. К нам ехали не только за защитой, к нам ехали за советом. Сложный спор между кланами? «Давайте разберём по пунктам», — говорила я. Непонятное явление на границе? Лео летел сам, чтобы посмотреть «драконьим глазом», а потом мы садились и искали закономерности. Мы стали легендой, но легендой живой, доступной, у которой можно было попросить хлеба или помощи.

Дверь снова приоткрылась, пропуская Людвига. Он приземлился на стол, рядом с детским рисунком, и засветил ровным, тёплым светом. Из его сияния выплыли крошечные, едва заметные образы: Катя в столице, примеряющая очередное невероятное платье и Тереза в императорских садах, улыбающаяся чему-то, а еще Рудгард за картой в