Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

* * *

В тишине ночного дома я еще долго не могла уснуть. Я лежала в гостевой комнате, глядя в потолок, и слушала шум сосен за окном.

В голове прокручивался разговор с Аркадием. Его угрозы, его злость... Раньше они ранили бы меня, заставили бы оправдываться, плакать. Сейчас они вызывали только профессиональный интерес. Как я могла так долго не замечать, что живу с человеком, у которого полностью атрофирована совесть и логика?

Ответ был прост: я сама создавала для него среду, в которой эти качества были не нужны. Я была его «системой жизнеобеспечения», его внешним мозгом и совестью. А теперь, когда я отключила питание, он предсказуемо начал сбоить.

«Он — не неликвид, — вспомнила я его финальную мысль из прошлой главы, о которой я, конечно, не знала, но которую чувствовала кожей. — Он — мой самый большой долг».

— Ошибаешься, Аркадий, — прошептала я в темноту. — Ты — безнадежная задолженность, которую я уже списала. Ты больше не стоишь моего внимания. Даже в качестве врага.

Я закрыла глаза. Завтра меня ждала большая работа. Настоящая работа. С металлом, тканью и людьми, которые умеют отвечать за свои слова.

Я была счастлива. Потому что в моем мире, наконец-то, всё было на своих местах. Брак устранен. Ликвидация завершена. Начинается строительство.

И на этом объекте я буду и архитектором, и генподрядчиком, и единственным владельцем.

Штормовое предупреждение было лишь сигналом к тому, что пора проверить крепость швов. Мои швы — выдержали.

Я заснула легко, и мне снился гул огромного завода, где тысячи машин ткали бесконечное полотно моей новой, честной и прекрасной жизни. Полотно без единого узелка. Без единого перекоса.

Идеальный шов.

Глава 32. Партнерство

— Натяжение по диагонали! Я сказала — по диагонали, а не рывком на себя! Вы мне сейчас структуру волокна нарушите!

Мой голос, усиленный гулкой акустикой пятнадцатиметрового атриума, ударился о стеклянный купол и рикошетом вернулся вниз, к строительным лесам. Я стояла внизу, запрокинув голову так, что шея начинала неметь, но не позволяла себе опустить взгляд. Там, под самым потолком, на шатких помостах, двое монтажников боролись с гравитацией и упрямством материи.

Это был не тот послушный интерьерный бархат, который можно уговорить лечь в складку паром и ласковым словом. Это было техническое полотно ТЗП-ИТ из Электростали — суровый, бескомпромиссный материал, созданный для того, чтобы изолировать промышленные агрегаты, а не услаждать взор посетителей торгового центра. Он был жестким, тяжелым и мстительным. Стоило чуть перетянуть край — и по всему полотну шла неумолимая, как трещина в бетоне, волна деформации.

— Зоя Павловна, да оно не тянется! — крикнул сверху молодой парень в оранжевой каске, упираясь ногой в балку. — Если мы сейчас здесь не подрежем, оно пузырем пойдет! Тут всего сантиметр, никто не увидит!

— Если ты подрежешь армированную кромку, Паша, через неделю этот «сантиметр» под собственным весом превратится в дыру, а пузырь будет таким, что в нем можно будет прятать контрабанду, — отрезала я. — Отставить нож. Ослабь левый анкер. Тяни правый угол к несущей балке. Медленно. Это физика, а не борьба сумо.

Я видела, как он колеблется. У него затекали руки, ему хотелось сделать «быстро», сдать объект и уйти пить пиво. Ему было плевать на то, что случится с тканью через месяц. Это была вечная битва: желание схалтурить против технологии.

— Делай, что говорит технолог, — раздался рядом низкий, спокойный голос, перекрывающий шум перфораторов.

Вячеслав стоял в трех шагах от меня. Он не смотрел вверх. Он смотрел на меня. В его позе — широко расставленные ноги, руки, скрещенные на груди, — читалась абсолютная, непоколебимая уверенность в том, кто здесь главный. Он не вмешивался в процесс. Он обеспечивал периметр. Он был моей силовой поддержкой, гарантией того, что мои приказы не будут обсуждаться.

— Если Зоя Павловна скажет, что нужно переварить ферму, вы будете переваривать ферму, — добавил он, не повышая голоса, но монтажник наверху вздрогнул. — Ошибка в миллиметр — это удар по моей репутации. А удар по моей репутации — это удар по вашим премиальным. Работаем.

Паша наверху чертыхнулся, убрал нож и потянулся к гаечному ключу. Я выдохнула. Адреналин стучал в висках. До приезда государственной комиссии оставалось четыре часа. Атриум выглядел как поле битвы, которое спешно пытаются превратить в парадный плац. Пахло пылью, разогретым металлом, свежей краской и мужским потом. Это был запах аврала. Запах больших денег и больших рисков.

— Справимся? — спросил Вячеслав, подходя ближе. Теперь, когда кризис с монтажником был купирован, он позволил себе чуть снизить градус жесткости. — Полотно встанет, — ответила я, не отрывая взгляда от ползущей вверх темно-серой, почти черной стены ткани. — Композит капризный, но у него есть память формы. Как только натяжение выровняется, он застынет как щит. Это будет вечно. — Вечно — это хороший срок гарантии, — хмыкнул он.

Я посмотрела на ткань. При тусклом рабочем освещении она казалась мрачной, поглощающей свет. Но я знала: когда включат софиты, этот глубокий, графитовый цвет, который заказчики посчитали «браком», заиграет. Он даст объем. Он скроет убогость дешевых металлоконструкций и превратит этот ангар в нечто монументальное. Я не просто вешала шторы. Я одевала скелет здания в броню.

* * *

Час Икс наступил ровно в четырнадцать ноль-ноль. Огромные стеклянные двери раздвинулись, впуская в прохладу атриума группу людей, которые выглядели здесь так же чужеродно, как инопланетяне на картофельном поле. Дорогие костюмы, идеально начищенная обувь, папки из натуральной кожи и выражения лиц, заранее заготовленные для выражения скепсиса. Комиссия от «Монолит-Групп». Те самые люди, которые отобрали у Вячеслава бельгийский текстиль, подставив его под штрафы, а теперь приехали проверить, как он выкрутился.

Вячеслав вышел им навстречу. Он снял каску, но остался в своей рабочей куртке. Он не пытался мимикрировать под «офисного». Он был подрядчиком, который стоит на своей земле. — Добрый день, господа. Объект готов к сдаче.

Главный из комиссии — грузный мужчина с одутловатым лицом и цепкими, водянистыми глазками (кажется, его звали Эдуард Викторович) — даже не кивнул. Он прошел в центр зала, задрав голову. Его свита рассыпалась по периметру, тыкая пальцами в стыки и швы, ища, к чему придраться. Им не нужно было качество. Им нужен был повод снизить цену или выписать неустойку. Это был бизнес, где поедание слабых входило в корпоративную этику.

— Это что? — голос Эдуарда Викторовича прозвучал разочарованно и одновременно угрожающе. Он указывал пухлым