Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

голову, глядя ему в глаза. Сердце забилось где-то в горле. — Ты… делаешь мне предложение? — Я предлагаю слияние, — усмехнулся он, но глаза его оставались серьезными. — Слияние активов, жизней и судеб. Давай поженимся, Зоя. Не ради штампа в паспорте. А чтобы объединить ресурсы и прикрыть друг другу спину по закону. Я хочу, чтобы ты имела право на все, что у меня есть. И я хочу знать, что вечером я вернусь в дом, где ты есть.

Я молчала. В моей голове пронеслись двадцать пять лет брака с Аркадием. Годы служения, годы растворения в другом человеке, потери себя. Страх потерять свободу, которую я только что обрела, кольнул иглой. Но я посмотрела на Вячеслава. На этого глыбу-человека, который только что перевел мне миллион, не требуя отчета. Который уважал меня как равную. Который не искал «удобную женщину», а искал партнера. Брак с ним не будет клеткой. Это будет крепость. — Я согласна, — сказала я. Голос был твердым. — Я согласна на слияние, Слава. Он выдохнул, словно до этого момента держал на плечах бетонную плиту. Потянулся, чтобы обнять меня. — Но, — я выставила ладонь, останавливая его, — у меня есть условие. Он замер. — Брачный контракт? — спросил он спокойно. — Я только за. — Нет. Контракт само собой. Условие другое. Ребрендинг. — Что? — Фамилия, — пояснила я. — Я не возьму твою фамилию, Слава. При всем уважении. Его брови поползли вверх. — Почему? Баринцева звучит весомо. — Звучит. Но это твой бренд. А я хочу построить свой. И носить фамилию «Васюкова» я больше не намерена. Это бренд банкрота. Это имя женщины, которая двадцать пять лет обслуживала чужие амбиции. Я хочу вернуть себе своё имя. То, с которым я родилась. То, которое было у меня до того, как я стала «функцией». Я выпрямилась. — Я верну девичью фамилию. Мышкина. Пусть это звучит негромко, смешно. Но это я. Я сделала себя сама, с нуля. И я хочу, чтобы на вывеске моего ателье было написано «Мышкина». Чтобы все знали: за этим качеством стою я, а не муж. Я посмотрела ему в глаза с вызовом. — Ты готов жить с Мышкиной, Баринцев?

Вячеслав смотрел на меня секунду, другую. А потом его лицо расплылось в широкой, настоящей улыбке, от которой разбежались лучики морщин вокруг глаз. — «Мышкина и Баринцев», — произнес он, пробуя сочетание на вкус. — Звучит как название надежного генподрядчика. Как старая купеческая фирма, которая строит на века. Он притянул меня к себе. — Договорились, партнер. Будь хоть Мышкиной, хоть Кошкиной. Главное — будь со мной.

Он поцеловал меня. И в этом поцелуе уже не было проверки или испытания. Это была печать на договоре. Договоре двух равных, сильных, взрослых людей, которые решили, что вместе им выгоднее, надежнее и теплее, чем поодиночке.

* * *

Мы вышли из штаба в прохладную ночь. Город вокруг спал, но где-то вдалеке гудели машины, мигали огни кранов. Жизнь продолжалась. Мы шли к машине, его рука лежала на моей талии — тяжело, собственнически, но уверенно. Я посмотрела на небо. Звезд не было видно из-за городской засветки, но я знала, что они там есть. В кармане завибрировал телефон. Я достала его. Уведомление от банка — просто реклама вклада. Но следом пришло сообщение от Василисы. Я разблокировала ее на минуту вчера, чтобы узнать о здоровье отца, и забыла заблокировать обратно. «Мама, ты где? Папа напился, разбил зеркало в прихожей. Орет, что ты его обобрала. Я боюсь. Приезжай, пожалуйста».

Я смотрела на эти строчки. Паника? Жалость? Нет. Я чувствовала только равнодушие. Холодное, спокойное равнодушие человека, который смотрит на аварию в зеркало заднего вида, зная, что он уже проехал опасный участок. «Зеркало — это к деньгам, — подумала я цинично. — К расходам на новое зеркало». Я не стала отвечать. Я нажала «Заблокировать». Теперь уже навсегда.

Я убрала телефон в карман. Аркадий всю жизнь учил меня экономить. Экономить на себе, на эмоциях, на мечтах. Вячеслав за одну неделю научил меня зарабатывать. Зарабатывать деньги, уважение и право быть собой. Я посмотрела на профиль Славы, освещенный фонарем. — О чем думаешь? — спросил он, открывая мне дверь машины. — О том, что раньше я боялась завтрашнего дня, — ответила я, садясь в кожаное кресло. — Я боялась, что не хватит денег, что я не успею приготовить ужин, что муж будет недоволен. Я улыбнулась. — А теперь я его планирую. И мне нравится этот план.

Вячеслав захлопнул дверь. Обошел машину, сел за руль. — Поехали домой, Мышкина, — сказал он. — Нам завтра рано вставать. У нас стройка. — Поехали, — кивнула я.

Джип тронулся с места, увозя нас в новую жизнь. Жизнь, где любовь — это не жертва, а самый выгодный и надежный инвестиционный проект. И я была главным акционером этого проекта.

Глава 33. Урок домоводства (Василиса)

от лица Василисы

Хруст под подошвой был резким и неприятным, как звук ломающейся кости. Я замерла в прихожей, боясь сделать следующий шаг. Под моими новыми ботильонами — теми самыми, на которые папа добавил в прошлом месяце, — лежали острые, сверкающие в полумраке осколки. Большое зеркало в резной раме, в котором я привыкла проверять свой макияж перед выходом, превратилось в груду мусора. Оно больше не отражало меня — оно множило хаос, царивший в квартире.

Запах ударил в нос сразу. Это была тяжелая, липкая смесь перегара, застоявшегося табачного дыма и чего-то кислого, напоминающего испорченную еду. В квартире, которую мама вылизывала до стерильности, теперь поселился дух свалки.

— Пап? — позвала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Папа, это я.

Из гостиной донеслось тяжелое кряхтение, а затем — недовольный, хриплый голос: — Чего ты орешь? Слышу я. Иди на кухню, там чайник… кажется, пустой.

Я прошла по коридору, стараясь не смотреть на горы пустых коробок из-под пиццы, громоздящихся у стены. В гостиной, на диване, сидел отец. Он выглядел… страшно. Небритый, в серой футболке с подозрительными пятнами, с помятым лицом и мутными глазами. Он не бросился ко мне, не прижал к груди, как я ожидала, представляя нашу встречу после его «инфаркта». Он даже не поднял головы от экрана разбитого телефона.

— Зеркало… — прошептала я. — Пап, ты зачем его разбил? Ты не поранился?

Аркадий медленно поднял на меня взгляд. В нем не было ни грамма той отеческой нежности, которой он баловал меня все двадцать два года. Там была только голая,