Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

— За юридические услуги можно платить процентом от выигрыша, дорогая моя, — самодовольно протянул он. — А выигрыш будет солидным. Я же знаю, что ты сняла лофт. Я знаю, что ты накупила нового оборудования на миллионы. И я знаю, что всё твое хваленое мастерство держится на станках, которые были куплены в период нашего законного брака.

Я подошла к панорамному окну, глядя на свинцовые тучи над городом. — Швейная машина и оверлок куплены на мои целевые премии. У меня сохранены все чеки и выписки со счетов. Раздел этого имущества в суде — бесперспективная трата времени твоего адвоката.

— Чеки — это бумажки! — рявкнул Аркадий, теряя часть своего лоска. — Бюджет был общим! Ты шила свои тряпки, пока я обеспечивал тебе статус жены руководителя! Но это даже не главное, Зоя. Плевать на машинки. Мы с Эдуардом Валерьевичем пошли дальше. Мы подали иск на алименты.

В цеху стало тихо. Василиса уронила какую-то железку, и звон металла показался мне оглушительным. — Алименты? — переспросила я, искренне полагая, что ослышалась. — Кому? Василисе двадцать два года.

— Мне, Зоя. Мне, — в его голосе звенело чистое, ничем не замутненное торжество паразита, нашедшего способ легально присосаться к донору. — Статья восемьдесят девять Семейного кодекса. Супруги обязаны материально поддерживать друг друга. А я — нетрудоспособен. Я инвалид, Зоя! У меня гипертоническая болезнь, криз, госпитализация! У меня на руках все справки! Я надорвал здоровье, пока тянул эту семью, пока терпел твое эмоциональное насилие! И закон на моей стороне. Ты будешь содержать меня. Ты будешь каждый месяц отстегивать мне процент со своих доходов. С каждого своего заказа. Суд обяжет тебя выплачивать мне пятьдесят тысяч рублей ежемесячно, в твердой денежной сумме. Иначе твои счета заблокируют приставы.

Я слушала этот поток бреда, и мой мозг фиксировал феноменальную, космическую наглость происходящего. Человек, который четверть века высасывал из меня жизнь, который обкрадывал семью ради дешевых любовниц, который требовал гладить ему рубашки и подавать горячий ужин, теперь решил закрепить свое право на эксплуатацию официально. Через государственные органы. Он хотел лежать на своем жестком диване и получать абонентскую плату за то, что когда-то соизволил поставить штамп в моем паспорте.

— Ты пытаешься монетизировать свою лень и ничтожество, Аркадий, — ответила я. Тон мой был ледяным. — Ты хочешь превратить меня в свой вечный, бесперебойный банкомат, прикрываясь липовыми справками от купленных врачей. — Называй это как хочешь! — засмеялся он. — Хоть банкоматом, хоть спонсором. Факт остается фактом: ты будешь платить. Копия иска уже летит к тебе. Почитай на досуге, пока твои станки не арестовали. Жду тебя в суде, дорогая. Надеюсь, ты наденешь свое лучшее кружевное белье.

Я не стала отвечать. Я просто нажала отбой. Никаких эмоций. Никакой дрожи. Я вернулась к столу. Механизм шантажа был ясен. Конструкция угрозы изучена.

Буквально через пятнадцать минут гул швейных машин снова прервался звуком зуммера у входной двери. Я подняла голову. В цех вошел молодой парень в ветровке курьерской службы. Он озирался по сторонам, явно впечатленный индустриальным масштабом и высотой потолков помещения.

— Добрый день, — крикнул он, подходя ближе и доставая планшет. — Мне нужна Мышкина Зоя Павловна. Доставка юридической корреспонденции, лично в руки.

Я вытерла руки сухой бумажной салфеткой и подошла к нему. — Это я. — Распишитесь вот здесь, пожалуйста.

Я поставила подпись на электронном терминале и забрала плотный, серый крафтовый конверт. На нем стоял штамп частной адвокатской конторы «Право и Защита», а в графе получателя значилось: «Мышкиной (Васюковой) З.П.». Пульс оставался ровным. Дыхание не сбилось. Я просто вернулась за свой раскройный стол, положила конверт на гладкую поверхность фанеры и взяла в руки дисковый нож. Лезвие легко, с сухим шелестом вспороло плотную бумагу, как живот больной рыбы. Я достала скрепленные степлером листы и сопроводительное письмо.

«Копия искового заявления (направляется ответчику до подачи в суд в соответствии с требованиями ГПК РФ). О разделе совместно нажитого имущества и взыскании алиментов на содержание нетрудоспособного супруга».

Мои глаза начали быстро сканировать текст, написанный сухим, канцелярским языком, автоматически переводя юридические термины в инженерные формулировки.

Пункт первый. Раздел квартиры. Ожидаемо. Плановый демонтаж общих конструкций. Квартира меня давно не интересовала, это был просто актив под реализацию. Пункт второй. Раздел оборудования. Требование взыскать пятьдесят процентов стоимости швейной машины Juki, промышленного оверлока и парогенератора. Попытка рейдерского захвата производственных мощностей.

А дальше шел пункт третий. Тот самый. «Истец утверждает, что приобрел хроническое заболевание (гипертоническая болезнь, перенесенный криз с госпитализацией) в результате длительного психологического давления со стороны ответчицы и необходимости единолично обеспечивать нужды семьи... В связи с утратой трудоспособности и значительным ухудшением состояния здоровья, руководствуясь статьей 89 Семейного кодекса РФ, прошу суд обязать ответчицу выплачивать ежемесячные алименты на мое содержание в твердой денежной сумме в размере 50 000 (пятидесяти тысяч) рублей».

Я читала эти строки, и каждая буква казалась мне грязным отпечатком ботинка на чистом полу. Он требовал алименты. Он требовал признать себя жертвой моего террора. Он хотел узаконить свое право быть пиявкой.

Это была не просто подлость. Это было объявление войны. Войны не за имущество, а за мое право существовать без его клейма.

Краем глаза я заметила движение. Василиса, оторвавшись от своих коробок, несмело подошла к моему столу. Она видела официальный бланк с синими печатями адвокатской конторы, видела мое застывшее, словно высеченное из мрамора лицо. — Мам... — тихо спросила она, нервно теребя край своего серого фартука. — Всё нормально? Что там за бумага? Это от папы?

Я не ответила дочери. Мой взгляд скользнул мимо ее встревоженного лица, сфокусировавшись на лежащих передо мной листах иска. Я медленно, методично выровняла края документов, постучав ими по столу, и сложила их в идеальную, ровную стопку. Никакой суеты. Никаких лишних слов. Я взяла со стола тяжелый, чугунный грузик для ткани — увесистую гирю в виде утюжка, покрытую черной эмалью, которую я использовала для фиксации самых непослушных материалов.

С глухим, весомым, свинцовым стуком, от которого по столешнице прошла заметная вибрация, я придавила этим металлом судебные бумаги. Иск был намертво зафиксирован на столе. Он перестал быть угрозой, перестал быть оружием в руках манипулятора, превратившись в очередной технический документ, ожидающий своей очереди на жесткую, бескомпромиссную обработку.

Гул машинок в цеху словно стал громче, заполняя пространство мощным, непоколебимым ритмом работы. Я отвернулась от бумаг, взяла меловой карандаш и провела пальцем по шелку,