Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

Маргарита Эдуардовна отложила папку с чеками и сцепила пальцы в замок. Лицо ее стало еще более жестким, приобретя черты хищника, готовящегося к финальному броску.

— А вот теперь самое интересное. Вишенка на торте его поразительной наглости. Алименты на содержание нетрудоспособного супруга. Пятьдесят тысяч рублей ежемесячно.

Она произнесла эту цифру так, словно выплюнула что-то несъедобное.

— Аркадий Петрович предоставил суду выписку из стационара о перенесенном гипертоническом кризе. Плюс справки из частной клиники о наличии хронической сердечно-сосудистой патологии, которая, цитирую его иск: «прогрессировала на фоне длительного психологического террора со стороны жены». Он пытается продать суду образ замученного кормильца, которого жестоко выжали как лимон и выбросили на мороз, лишив средств к существованию.

Вячеслав шумно поставил чашку на блюдце. Тонкий фарфор звякнул о стекло. — Маргарита, — его голос заполнил переговорную, низкий и раскатистый. — Я могу подключить свою службу безопасности. Мы пробьем эту частную клинику вдоль и поперек. Если там купленные справки, а я уверен, что это так, мы организуем им такую проверку по линии Минздрава, что они сами эти справки съедят. Этот инвалид у меня завтра сам кросс побежит вокруг суда.

Адвокат слегка улыбнулась, оценив готовность Вячеслава применить силовые рычаги, но покачала головой. — В этом нет необходимости, Вячеслав Николаевич. Зачем нам тратить ресурсы на эту грязную работу, если Зоя Павловна уже всё сделала чисто?

Она повернулась ко мне. — Зоя Павловна, вы принесли свою медицинскую карту, как мы договаривались по телефону?

Я открыла свою сумку и достала пухлую, затрепанную медицинскую книжку из районной поликлиники. Листы в ней пожелтели, обложка истрепалась по краям. Я положила ее на гладкое стекло стола.

— Откройте две тысячи восемнадцатый год, — сказала я. — Ноябрь.

Маргарита быстро нашла нужную страницу. Ее глаза привычно пробежали по строчкам, написанным неразборчивым врачебным почерком. — «Острый бронхит, осложненный правосторонней пневмонией. Риск развития миокардита», — зачитала она вслух. — «Назначен строгий постельный режим и немедленная госпитализация».

Она подняла на меня свои цепкие глаза. — Отказ от госпитализации. Подпись пациента. Почему вы отказались, Зоя Павловна?

— Потому что в тот месяц Аркадий уволился с очередной работы из-за конфликта с начальством, — я говорила сухо, излагая голые факты, словно речь шла о чужой жизни. — Он был в затяжном «поиске себя». Нам нужно было платить репетиторам для дочери, чтобы она не скатилась по учебе перед экзаменами, и погашать потребительский кредит за его машину. Если бы я легла в больницу, мы бы остались без моего оклада, только на минимальном, копеечном больничном. Я перенесла пневмонию на ногах. Работала в цеху в две смены с температурой тридцать восемь и девять, глотая антибиотики в туалете. Аркадий в это время лежал на диване, жаловался на депрессию и просил готовить ему диетические паровые котлеты, потому что от стресса, вызванного безработицей, у него обострилась язва.

В переговорной повисла тяжелая, густая тишина. Я не смотрела на Вячеслава, но физически чувствовала, как напряглась его челюсть. Он ненавидел слабость, паразитирующую на силе, больше всего на свете. Для человека, который сам строил свою жизнь по кирпичику, такое поведение было не просто инфантилизмом, это было преступлением против самой сути партнерства.

— Суд оперирует документами, — нарушила тишину Маргарита, аккуратно закладывая плотную бумажную закладку в мою медкарту. — И у нас есть задокументированный факт того, что вы, рискуя собственной жизнью и здоровьем, обеспечивали семью в период, когда абсолютно здоровый, трудоспособный мужчина сидел дома. Его «моральные страдания» и гипертония разобьются об эту пневмонию, как стеклянный стакан о бетонный пол. Никаких алиментов он не получит. Более того, суд сочтет его требования циничным злоупотреблением правом.

Она закрыла мою тетрадь и положила на нее сверху медицинскую карту, прихлопнув ладонью, как печатью. — Зоя Павловна, я забираю эти материалы для снятия нотариально заверенных копий и формирования встречного иска. Завтра в десять утра мы встречаемся у здания суда. Вам не нужно ничего говорить. Не нужно вступать в полемику с ним или его адвокатом. Эмоции мы оставим им. Вы просто сидите рядом со мной. Я буду оперировать вашими цифрами. И поверьте мне, это будет очень, очень болезненный процесс для противоположной стороны.

— Я не сомневаюсь, Маргарита Эдуардовна, — я встала, застегивая единственную пуговицу на своем строгом пиджаке. — Я полностью доверяю вашей технологии.

Мы попрощались. Вячеслав крепко пожал адвокату руку, и мы вышли из переговорной.

Лифт бесшумно и плавно опустил нас на первый этаж элитного бизнес-центра. Мы вышли через вращающиеся стеклянные двери на улицу. Морозный, колючий ноябрьский воздух мгновенно остудил разгоряченное лицо. Город вокруг шумел, спешил по своим делам, стоял в красных реках пробок. Мимо пробегали люди, закутанные в теплые шарфы, прячущие лица от пронизывающего ветра.

Вячеслав нажал кнопку на брелоке, снимая массивный джип с сигнализации. Он открыл передо мной тяжелую пассажирскую дверь, но не отошел в сторону, а задержался, глядя на меня сверху вниз. — Как ты? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая редкая, глубинная забота, которую он обычно прятал за деловым фасадом. — Не жалеешь, что мы пошли по жесткому сценарию? Могли бы просто откупиться. Отдать ему часть денег за твою долю квартиры, бросить эту кость, чтобы он исчез и больше не вонял.

Я остановилась, глядя в его спокойные, уверенные, темные глаза. — Откупиться — значит признать его правоту, Слава. Признать, что он имел законное право жрать мою жизнь все эти годы, и я просто плачу ему неустойку за досрочное расторжение контракта. Я не плачу неустойки паразитам.

Я опустила взгляд на свою сумку, ставшую непривычно легкой без той тяжелой, пахнущей временем дерматиновой тетради. Мое оружие было передано в руки профессионала. Механизм правосудия запущен. Шестеренки начали вращаться, и их уже не остановить.

И внезапно, стоя на этом холодном ветру, посреди равнодушного, гудящего мегаполиса, я поняла одну очень важную вещь. Глубинную суть того, что происходило со мной все эти десятилетия. Я посмотрела на Вячеслава и произнесла это вслух, чеканя каждое слово:

— Я всегда думала, Слава, что вела этот педантичный, маниакальный учет от бедности. От нищеты и страха. От постоянного желания свести концы с концами в нашей вечно протекающей семейной лодке. Я ругала себя за эту крохоборность, считала ее своим изъяном. Но сейчас я поняла истинный смысл этой привычки.

Я выпрямила спину. Холодный ветер запутался в моих волосах, бросая пряди в лицо, но мне совершенно не было холодно.