Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

Глава 35. Оружие возмездия

— Пятьдесят тысяч?! Ежемесячно?! — голос Василисы дал петуха, сорвавшись на оглушительный, почти ультразвуковой фальцет.

Она не выдержала. Стоило мне отвернуться к выкройке, как дочь бросила свои сортировочные лотки с фурнитурой, подошла к столу и вытащила из-под тяжелого чугунного грузика скрепленные степлером листы. Сейчас она стояла, вцепившись побелевшими пальцами в крафтовую бумагу, и ее глаза в неподдельном ужасе бегали по строчкам искового заявления.

— Мама, ты понимаешь, что здесь написано? Он хочет половину оборудования! Он требует, чтобы ты его содержала! — Василиса подняла на меня расширенные от паники глаза.

— Я умею читать, Василиса. Положи документы на место. Ты их мнешь, а они мне еще понадобятся в первозданном виде.

Я забрала у нее бумаги, тщательно выровняла их по краю столешницы и снова придавила чугунной гирей. Мои движения были ровными, размеренными. Мотор швейной машины на соседнем столе тихо гудел, поддерживая рабочий ритм цеха, который не должен был прерываться из-за чужих истерик.

— Да плевать на документы! — она всплеснула руками. — Мам, это же настоящая катастрофа! У него адвокат! Не какой-то там бесплатный консультант, а юрист из конторы! Если суд это одобрит, у тебя будут принудительно списывать деньги со всех счетов. А как же аренда этого помещения? А закупки ткани? А моя зарплата?

В ее голосе звенел чистый, незамутненный эгоизм, смешанный со страхом потерять ту единственную почву под ногами, которую она только-только начала нащупывать. Василиса вдруг ясно осознала, что ее отец — это не просто «обиженный мужчина», а прямая угроза ее собственному выживанию. Тот самый человек, который годами покупал ее лояльность дорогими подарками, теперь был готов пустить по миру предприятие, дающее ей средства на еду.

— Мои финансовые обязательства перед арендодателем и персоналом будут выполнены в срок, — ответила я, возвращаясь к разметке графитового шелка. — Что касается иска, то это просто бумага. Заявка на желаемое, а не констатация факта.

— Ты не понимаешь! Он же не отстанет! — Василиса заметалась вдоль длинного раскройного стола, нервно теребя край своего серого рабочего фартука. — Он же нас до нитки разденет! Он там, в этой своей обиде, совсем берега потерял. Он реально притащит в суд справки, что он инвалид! У него же связи в районной поликлинике, он завотделением плитку со скидкой делал, ему любую бумажку нарисуют! Мам, ну давай... ну давай ты ему позвонишь?

Я остановила меловой карандаш на полпути и медленно подняла голову. — Позвоню, чтобы что?

— Ну... извинишься. Скажешь, что погорячилась с переездом. Предложишь ему какую-то сумму. Отступные, — она затараторила быстрее, хватаясь за эту идею, как за спасательный круг. — Чтобы он забрал эту бумажку прямо сейчас, до суда. Ну нельзя же так, в лоб, с ним воевать. Он же мужик, у него гордость ущемлена, он сейчас на принцип пойдет. Ему просто надо дать почувствовать себя главным, пойти на уступки, и он успокоится. Мы же не потянем суды, это дорого!

— Платить шантажисту, Василиса, означает только одно: шантаж не закончится никогда, — я произнесла это четко, разделяя слова, чтобы они отпечатались в ее сознании. — Тот, кто однажды получил ресурсы за угрозу, обязательно вернется за добавкой, как только эти ресурсы у него закончатся. Это базовый закон экономики и человеческой низости. Я не финансирую терроризм, даже если он прикрывается штампом в паспорте, гипертоническим кризом и родственными связями.

Я сняла тонкие хлопковые перчатки, в которых работала с деликатными тканями, бросила их на стол и достала из кармана телефон. — А теперь вернись на свое рабочее место. У тебя не закончена приемка люверсов.

Дочь открыла рот, чтобы возразить, но наткнулась на мой взгляд и осеклась. Она тяжело вздохнула, развернулась и, прихрамывая на натертых ногах, побрела вглубь лофта. Я разблокировала экран и набрала номер. Гудки шли недолго.

— Да, Зоя. — Баринцев, у нас попытка рейдерского захвата производственных мощностей, — сухо сообщила я. — Аркадий подал иск. Раздел оборудования и алименты на содержание нетрудоспособного супруга. Мне понадобятся твои юристы.

В трубке повисла короткая, тяжелая пауза, после которой раздался лязг закрываемой двери автомобиля. — Буду через час. Ничего не подписывай, никуда не звони.

Спустя пятьдесят минут тяжелая металлическая дверь лофта с грохотом распахнулась. Вячеслав вошел в цех стремительно, принося с собой запах морозного ноябрьского воздуха и ощутимую, почти физически плотную волну холодного бешенства. На нем была расстегнутая кожаная куртка, под которой виднелся темный свитер. Он не стал тратить время на приветствия. Его взгляд мгновенно безошибочно выхватил меня у дальнего окна.

Он подошел к столу, молча взял из-под чугунного грузика листы иска. Я не отвлекала его. Я стояла рядом и наблюдала, как он читает. Слава не просто пробегал глазами текст — он изучал его, как инженер изучает акт о критическом повреждении несущих конструкций. Его брови сходились на переносице всё плотнее. Чем дальше он вчитывался в канцелярские формулировки, особенно в абзацы, описывающие «глубокие моральные страдания» и «утрату здоровья на фоне психологического давления жены», тем сильнее менялось его лицо.

Желваки на его скулах заходили ходуном. Мышцы шеи напряглись так, что, казалось, ворот свитера сейчас треснет. Это была не профессиональная оценка юриста. Это была первобытная, мужская реакция собственника, на территорию которого попыталась залезть посторонняя, наглая тварь.

Вячеслав с глухим рычанием швырнул бумаги обратно на фанеру стола. Листы разлетелись веером. — Какой же он всё-таки гнилой, беспринципный кусок шлакоблока, — процедил он сквозь зубы. Его голос был тихим, но от этой тишины мороз шел по коже.

Он резко отвернулся, прошелся вдоль стола, словно ему не хватало воздуха в этом огромном помещении. — Пятьдесят тысяч. За то, что он надорвался, сидя на диване. За то, что ты его «морально уничтожила», перестав гладить ему воротнички. И половину твоих станков в придачу, — Вячеслав остановился и посмотрел на меня. В его глазах горел темный, тяжелый огонь. — Суды — это долго, Зоя. Это грязно. Это месяцы заседаний, экспертиз, выматывания нервов. Я не позволю ему тянуть из тебя кровь по чайной ложке через эту бюрократию.

Он сунул руку в карман куртки и достал ключи от машины, сжав их так, что костяшки пальцев побелели. — Мы не будем устраивать этот цирк с бумажками. Я сейчас звоню Жоре. Мы вдвоем съездим к этому «нетрудоспособному инвалиду». Мы проведем с ним короткую, но очень предметную беседу на понятном ему языке. Я гарантирую тебе, Зоя: завтра в восемь утра он будет стоять под дверями суда и умолять канцелярию вернуть