Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

Я убрала ногу с педали. Игла замерла в верхнем положении. Идеально ровный, математически выверенный шов лег на графитовый шелк.

Лофт на Электрозаводской дышал. Бывшая ткацкая фабрика с пятиметровыми потолками и огромными, во всю стену окнами, сквозь которые лился холодный ноябрьский свет, наконец-то обрела свое истинное предназначение. Это помещение, арендованное на стартовый капитал из нашей со Славой первой крупной сделки, больше не было просто кирпичной коробкой. Оно стало цехом. Моим цехом.

Здесь пахло разогретым металлом, горячим паром от утюгов и тонким, специфическим ароматом дорогого текстиля. Вдоль стен стояли длинные раскройные столы, над которыми свисали профессиональные бестеневые лампы. В воздухе висела та плотная, деловая энергетика созидания, в которой я нуждалась больше, чем в кислороде.

Я провела кончиками пальцев по краю графитового полотна. Ткань отозвалась прохладной гладкостью. Я перевела взгляд вглубь помещения, туда, где за отдельным низким столом происходила сортировка фурнитуры.

Там работала Василиса. На ней не было ее любимого кашемира или шелка. Дочь была одета в простые джинсы, серую хлопковую футболку и плотный рабочий фартук с множеством карманов. Ее идеальный маникюр, на который еще месяц назад уходила часть моей зарплаты, остался в прошлом — ногти были коротко острижены, а на указательном пальце правой руки красовался пластырь. Третий день она находилась здесь, на ногах, с восьми утра.

Я наблюдала за ней периферийным зрением, поправляя настройки нитеискателя. Василиса перебирала металлические люверсы, сверяя их с электронной накладной на планшете. Ее движения были медленными, дергаными. Она то и дело морщилась, перенося вес с одной ноги на другую. Я знала, что у нее стерты в кровь пятки от непривычной, многочасовой работы на бетонном полу. Я знала, что у нее ломит спину.

В прошлой жизни, в той душной квартире Васюковых, я бы бросила свои лекала, подбежала к ней, усадила в мягкое кресло и сказала: «Отдохни, Васенька, я сама всё доделаю. Не порть ручки». Сейчас я стояла на месте и просто ждала результата ее работы. В моем цеху не было дочерей. Здесь был только персонал, выполняющий свою функцию в общей технологической цепи. Если деталь не справляется с нагрузкой, она отправляется в переплавку.

Василиса наконец закончила подсчет. Она взяла планшет и, заметно прихрамывая, подошла к моему столу. — Зоя Павловна, — она произнесла это официальное обращение с легкой запинкой, но без прежнего сарказма. Это было мое жесткое условие: переступая порог цеха, мы оставляем родственные связи снаружи. — Я закончила сортировку по пятому заказу. Фурнитура готова к выдаче на сборку.

Я взяла у нее планшет. Глаза мгновенно просканировали ряды цифр в таблице. Мой внутренний аудитор, никогда не спящий, тут же зафиксировал аномалию. — Артикул 405, — произнесла я ровным, лишенным интонаций голосом, не поднимая взгляда. — Ты внесла в базу триста единиц. — Да, всё верно, — Василиса устало кивнула, потирая поясницу. — Я дважды пересчитала. Я очень старалась не ошибиться. — А теперь посмотри на маркировку на коробке, которую ты только что вскрыла. И прочти ее вслух.

Василиса нахмурилась, обернулась к своему столу, затем посмотрела на меня с легкой тревогой. — Там написано... 408. Но они же одинаковые! Те же кольца, тот же диаметр, тот же цвет — матовое серебро. Я подумала, это просто опечатка поставщика на коробке. Внутри-то то же самое. Какая разница?

Я медленно положила планшет на фанеру стола. — Разница в том, Василиса, что артикул 405 сделан из латуни. Он не подвержен коррозии при стирке и химчистке. А артикул 408 — это дешевый сплав стали, который покроется рыжей ржавчиной после первого же контакта с влагой и безвозвратно испортит ткань, стоимость которой превышает три твоих студенческих стипендии. В нашем деле нет фразы «какая разница». Есть допуск и есть брак. Ты только что попыталась пустить в производство брак, основываясь на визуальном сходстве и лени.

Ее плечи поникли. Нижняя губа предательски задрожала, глаза наполнились влагой. — Мам... то есть, Зоя Павловна. У меня ноги отваливаются. Я стояла над этими коробками четыре часа. У меня мозоли лопнули, пластырь натирает. Можно я хотя бы присяду на десять минут? Я потом всё переделаю. Обещаю.

Я смотрела в ее красные, уставшие глаза. Внутри меня было тихо. Никакой щемящей жалости, никакого материнского инстинкта, требующего защитить свое дитя от суровой реальности. Я видела перед собой сотрудника, который пытался оправдать свою некомпетентность физическим дискомфортом. Реальность цеха лечила инфантилизм лучше любых философских бесед. Боль в ногах — это просто плата за право стоять на своей земле.

— У тебя не выполнена норма по сортировке, — ответила я сухо. — Накладная заполнена с критической ошибкой. Сядешь, когда сдашь смену и предоставишь корректные данные. За халатность при приемке фурнитуры из твоей дневной ставки вычитается десять процентов. Возвращайся к столу. Выбирай стальные кольца из общей массы, сверяй магнитом и пересчитывай заново.

Василиса сглотнула слезы. На секунду в ее глазах вспыхнул знакомый, отцовский бунт, желание швырнуть планшет в стену и закричать о своих правах на комфорт. Но она оглянулась на огромное, холодное пространство лофта, вспомнила пустую квартиру Аркадия с горой мусора, из которой она сбежала, и бунт угас, не успев начаться. Она молча развернулась и, прихрамывая еще сильнее, побрела обратно к коробкам. Я проводила ее взглядом и вернулась к своему графитовому шелку. Механизм работал. Деталь проходила жесткую, но необходимую обработку напильником.

В этот момент на моем столе завибрировал телефон. Я бросила взгляд на экран. Номер был незнакомым. В последнее время мне часто звонили поставщики и подрядчики Вячеслава, поэтому я, не задумываясь, смахнула зеленую иконку и прижала трубку к уху плечом, продолжая настраивать нитенаправитель. — Слушаю. Ателье.

— Здравствуй, Зоя. Голос, раздавшийся из динамика, заставил мою руку на секунду замереть. Это был Аркадий. Но в его тоне не было ни недавних истеричных всхлипов, ни жалких мольб, которые я слышала в больничном коридоре. Голос звучал бодро, нагло, с той самой характерной маслянистой самоуверенностью, с которой он обычно вещал о своих мнимых успехах на планерках.

— Сменил номер? — спросила я, не отрываясь от работы. — Старый заблокирован за неуплату? — Не угадала, — он коротко, торжествующе рассмеялся. — Это рабочий номер моего адвоката. Эдуарда Валерьевича. Я сейчас сижу в его офисе. И мы, Зоенька, только что закончили оформлять документы, которые сделают твою новую, роскошную жизнь не такой уж и независимой.

Я выпрямилась. Взяла телефон в руку. Внутри не было страха. Был лишь холодный интерес аналитика,