Убогая жена. Доктор-попаданка разберётся... - Анна Кривенко

был открыт. Лавринов взял на себя все хлопоты по организации, так что мне оставалось лишь войти в него и принять первых пациентов. В приюте тоже шли изменения: я закупила ещё десяток кроватей, обустроила комнаты. Пока прибыли не было, но щедрое пожертвование загадочного мецената позволяло мне двигаться дальше.

Сегодня я приняла решение. Мы не можем медлить. Обездоленные дети всё ещё остаются там, где им не место.

— Пора ехать в трущобы! — твёрдо заявила я.

— Я с вами, — сразу вызвалась Зося.

— И я, — поддержал Мирон.

Он, конечно, просто хотел быть рядом с любимой девушкой, но и это было неплохо.

Когда мы въехали в этот забытый Богом район, меня передёрнуло. Грязь, вонь, обветшалые хибары, прикрытые тряпками вместо дверей. Из-за углов выглядывали люди с измождёнными лицами, а дети — босые, полуголые — выбегали нам навстречу, простирая вперёд исхудавшие ручонки.

Я сглотнула комок в горле.

На Земле я видела такое только на видео из Индии или Африки. Но здесь… здесь я стояла среди этого кошмара лично, ощущая ужасные запахи, слыша сдавленные кашли и плач детей.

Зося молча шагала вперёд, ведя нас к нужному «дому».

Из первой хибары она вышла со слезами на глазах.

— Фомка умер, — прошептала она.

Я замерла.

— Как давно?

— Два дня назад…

Всхлипнула.

Я не нашла слов. Подошла и обняла её, чувствуя мучительное чувство вины. Надо было приехать раньше. Господи, как же это ужасно! Я не успела…

Но останавливаться нельзя.

Остальные больные дети живы. Я осмотрела каждого, поставила диагнозы. Двое были слишком слабы, чтобы передвигаться, поэтому Мирон вызвался принести еду и лекарства прямо сюда, а шестерых детей мы забрали с собой.

* * *

Лавринов встретил нас у ворот приюта.

— Вы истинный ангел, — произнес он с искренним трепетом. — Мать нашему народу…

Я выдохнула и отмахнулась от его похвалы. Хвалить меня не за что, я не успела… Да, всех не спасти, но всё же…

Блин, как же теперь прийти в себя? Нужно отвлечься на работу…

— Я Ангел… который опоздал, — добавила горько.

Дмитрий помолчал, наверное, догадавшись, о чем я, и тихо произнес:

— Если однажды вы захотите освободиться от уз брака, я… готов стать вашей истинной опорой.

Я опешила и приподняла бровь.

О, это предложение руки и сердца?

Глава 53 Жалость

Мы вернулись поздним вечером. Лавринов уже подготовил всё необходимое для новых жильцов приюта.

Детей сразу провели в тёплые комнаты. Харитон и несколько старших ребят помогали накрывать на стол, а две новые медсестры — крепкие, добродушные женщины средних лет — с заботой осматривали малышей, укладывая их в чистые постели.

— Сколько им лет? — тихо спросила одна из сестёр, поправляя на девочке одеяло.

— Самому маленькому — три, самому старшему — семь, — ответила я.

Дети почти не говорили. Они были слишком уставшими, напуганными. Но когда перед ними поставили тарелки с горячей кашей, глаза их заблестели.

Харитон сам подошёл к новеньким, уселся рядом, что-то тихо рассказывая. Остальные дети начали потихоньку подражать ему.

Я тихо вздохнула. Всё-таки у этого мальчика доброе сердце.

Когда все улеглись, парнишка подошёл ко мне.

— Я нашел немного книг здесь в подвале, — сказал он. — Так как Зося научила меня читать… — он немного смутился и начал заикаться, — я смогу читать им сказки на ночь…

Я заулыбалась и потрепала парнишку по волосам. Он был очень славным. …

— Это замечательно, — поблагодарила я.

Посыльные отправились в трущобы с помощью для жителей. Пусть это была капля в море, но я знала: даже капля способна напоить жаждущего.

* * *

Когда я вышла из здания, ночной воздух показался особенно холодным. Поёжилась, ощутив себя неожиданно взволнованной.

Мне показалось, что я нахожусь сейчас на стыке времен, в преддверии глобальных перемен. Странное чувство. Пугающее и завораживающее одновременно.

Остановилась у входа, взглянув вверх.

Новая вывеска над дверью ещё пахла свежей краской.

«Приют для обездоленных. Милосердие спасёт мир»

Выдохнула, чувствуя, как тяжесть внутри на миг отступает.

Но ненадолго. У меня было какое-то тягостное, дурное предчувствие…

За углом ждал Мирон с двуколкой, и я поспешно уселась в нее, пытаясь отряхнуться от дурноты…

* * *

Вернулась в поместье поздно. В холле было темно, лишь слабый свет пробивался из-под двери кабинета.

И тут раздался звон разбитого стекла.

Я замерла. Ну вот, Александр не внял моему совету, продолжает пить.

Выдохнула.

Я не собиралась туда идти. Мне не хотелось видеть его в таком состоянии. Но ноги сами понесли меня к двери.

Остановившись на пороге, я оглядела кабинет.

Бардак.

По полу валялись скомканные бумаги, на столе — перевёрнутая чернильница, чернила расплылись грязными разводами. Стакан, должно быть, недавно был полон — на ковре растекалось бордовое пятно, впитываясь в ткань.

Сам Александр сидел на диване, чуть ссутулившись и поддерживая тяжелую голову рукой.

Я уже приготовилась увидеть мутный, затуманенный взгляд пьяного человека, но, когда он поднял голову, я едва заметно вздрогнула.

Глаза его были ясными.

Он не был пьян.

Но выглядел не краше мертвеца в гробу.

Бледный, измученный, с глубокими тенями под глазами.

На мгновение я даже растерялась, не ожидая увидеть его настолько разбитым.

Воздух в кабинете был тяжёлым, почти удушающим.

— Варвара… — голос его был хриплым, осевшим.

Я невольно сжала пальцы на юбке.

— Ты собираешься продолжать пить?

Он устало усмехнулся, но в улыбке не было ни насмешки, ни вызова. Только пустота.

— А если да?

Я нахмурилась, но он покачал головой и взглянул на разбитый стакан.

— Знаешь… — голос его стал тише. — Я думал, что хуже уже не будет.

Я промолчала.

Глядя на него сейчас, я вдруг поймала себя на мысли, что начинаю сочувствовать ему. Сочувствовать не тому высокомерному, язвительному человеку, за которого вышла замуж Варвара, а вот этому — уставшему, обессиленному, раздавленному.

Я решительно закрыла за собой дверь и вошла. Не ожидая приглашения, уселась напротив и посмотрела на мужа расслабленным взглядом.

— И что теперь думаешь делать?

Он смотрел на меня, но, казалось, не видел. Потом выдохнул, плечи его опустились.

— Я много думал в эти дни. Наверное, вспомнил всю свою жизнь до малейших подробностей.

Голос Александра звучал хрипло, но речь была довольно связной. Он фактически не пьян.

— Почему же разбит стакан?

— Я действительно облажался, — он не стал отвечать на поставленный вопрос. — И даже то, что я говорю всё это тебе, доказывает мою полную несостоятельность. Ты последний человек, которому я признался бв в том, что чего-то не смог.

— Почему это? — фыркнула я.

Он вновь