Невеста-попаданка для двух драконов - Мила Дуглас

Посылаю Аэлин камешек со дна голубой реки. Он гладкий, как шелк, и если приложить к уху, слышен шум воды. Пусть знает, что мир большой и в нем есть много чудес.

Скучаю. Ксев».

Камешек и правда оказался необычным — темно-синий, с серебристыми прожилками, он переливался на свету, как драгоценность. Аэлин, когда чуть подросла и научилась хватать, тут же попыталась засунуть его в рот, и Лии пришлось проявить чудеса ловкости, чтобы спасти сувенир.

Третье письмо пришло под зиму.

«Ну что, герои-родители?

Как там моя племянница? Растет? Уже, наверное, вовсю командует вами обоими. Представляю эту картину: Дэриан с вечным лицом айсберга выполняет приказы существа, которое еще и говорить не умеет, а Лия хохочет и записывает все в дневник. Если у вас нет дневника — заведите. Это будет лучшая книга.

Я задержался на Западе дольше, чем планировал. Тут открылось кое-что интересное: старые рудники, где добывали не металл, а… ну, назовем это "застывшими снами". Кристаллы, в которых сохранились эманации древних. Представляете? Я могу приложить такой кристалл к виску и увидеть, что чувствовал человек тысячу лет назад. Это не всегда приятно, но безумно интересно. Изучаю. Пишу трактат. Кто бы мог подумать, что из меня выйдет ученый?

Для Аэлин — кристалл с самым красивым сном, который я нашел. Он безопасен, просто светится в темноте. Пусть заменяет ночник.

Целую. Ксев».

Кристалл и правда светился мягким, теплым светом, в котором танцевали золотистые тени. Аэлин могла смотреть на него часами, и Лия подозревала, что девочка видит там что-то, недоступное взрослым.

Четвертое письмо пришло весной, когда Аэлин уже сидела и вовсю пыталась ползать.

«Дорогие мои!

Я, кажется, нашел покой. Когда перестаешь искать себя и просто… живешь. Моя магия Понимания теперь не пугает, а помогает. Я могу видеть, где в людях зло, а где нет. Не всегда, конечно. Но иногда.

Скоро буду в ваших краях. Не насовсем, а так, проведать. Хочу увидеть, как растет это чудо, и убедиться, что вы без меня окончательно не одичали в своем королевском величии.

Для Аэлин — свистулька. Простая, глиняная. Но если дунуть в неё с правильным настроением, она играет ту мелодию, что у тебя в сердце. Пусть учится понимать себя.

Ждите. Ваш Ксев».

Свистулька оказалась самой обычной на вид — невзрачный серый комочек глины. Но когда Лия, улыбнувшись, дунула в неё, та заиграла колыбельную, которую она напевала дочери. Дэриан, попробовав, извлек из неё суровый марш. А Аэлин, когда ей дали, просто дунула, и свистулька рассмеялась — точно так же, как смеялась сама девочка, рассыпая вокруг серебристые искры.

Лия сидела на полу в детской, разглядывая разложенные перед ней сокровища — амулет, камешек, кристалл, свистульку. Аэлин возилась рядом, пытаясь ухватить сразу всё, и её смех то и дело взрывался искрами.

Дэриан зашел с бумагами в руках, замер на пороге, глядя на эту картину. И в его глазах, обычно строгих и сосредоточенных, появилось то самое выражение, которое Лия ловила всё чаще — удивление перед собственным счастьем.

— Он скоро приедет, — сказала она, помахав письмом.

— Знаю, — кивнул Дэриан. — Приготовлю ему комнату. Не ту, где он жил раньше. Другую. С видом на сад. Пусть знает, что здесь его ждут.

Аэлин, услышав голос отца, повернулась к нему и требовательно протянула ручки. Дэриан вздохнул, отложил бумаги и подошел, подхватывая дочь на руки. Она тут же вцепилась ему в нос, довольно засмеявшись, и комната наполнилась серебристыми искрами, которые теперь уже не пугали, а радовали.

— Ты понимаешь, что она будет крутить нами обоими да ещё и как захочет? — усмехнулась Лия.

— Уже крутит, любимая, — ответил Дэриан, осторожно освобождая нос от цепких пальчиков. — И знаешь… я не против. Вы мои девочки!

За окном цвели яблони, пахло весной, и где-то далеко, на Западных границах, принц-дракон в дорожном плаще собирался в путь, чтобы снова стать частью их маленького, странного, но такого родного мира.

Письма с Запада будут приходить и дальше. Сувениры — копиться. Аэлин — расти, смеяться и рассыпать искры. А они — ждать, скучать и радоваться каждому новому слову, написанному знакомым, чуть небрежным почерком.

Потому что семья — это не только те, кто рядом каждый день. Это ещё и те, кто уехал, но всегда возвращается. И чье место за столом никогда не будет пустовать. Даже когда это место — где-то далеко, у разноцветных рек и гор, пахнущих медом.

Глава 46. Пепел друга и пленница тьмы

И вот уже наступила осень. В этом году она выдалась тревожной. Листья облетали раньше срока, ветер выл в каминных трубах так, будто оплакивал кого-то, а по ночам Аэлин просыпалась без видимой причины и долго смотрела в окно своими мерцающими глазами, словно видела там то, что за гранью миров.

Дэриан хмурился, Лия куталась в шали, а придворные перешептывались о старых приметах. Но настоящая буря разразилась не с неба, а с дороги.

Ксев вернулся на закате.

Его узнали не сразу. Он ехал один, без свиты, на измученном коне, чьи бока тяжело вздымались от долгой скачки. Одежда его была в пыли и копоти, лицо осунулось, а в глазах, тех самых ясных, всевидящих глазах, стояла такая глубокая, черная пустота, что стража у ворот отступила, не решаясь задавать вопросов.

Он не пошел в свои покои. Не остановился отдохнуть. Он сразу направился в кабинет Дэриана, где король как раз заканчивал вечерний разбор бумаг, а Лия читала Аэлин сказку у камина.

Когда дверь распахнулась, и на пороге возник этот седой, измученный человек, Лия ахнула, прижимая дочь к груди. Дэриан медленно поднялся из-за стола, и его лицо, всегда такое сдержанное, побледнело.

— Ксев, брат, — только и сказал он.

Ксев вошел, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, будто ноги отказывались держать. Он смотрел на брата, и в этом взгляде было что-то такое, отчего у Дэриана сжалось сердце.

— Эдриана больше нет, — сказал Ксев.

Голос его был спокойным, но в нем чувствовалась такая горечь, что Лия охнула, а маленькая Аэлин тихонько захныкала.