За секунду до любви - Вирсавия Вайс

до... Я всхлипнула, снова вспоминая сегодняшнюю ночь и всё, что он со мной делал: его руки на моей коже этой ночью, его губы, он сам во мне, раз за разом — всё это было ложью? Спектаклем для чего-то более важного и страшного?

Как мне теперь жить с этим? — отчаянно металась я в глубине своего оцепенения. — Как смотреть в зеркало? Как забыть тепло его тела, зная, что оно, возможно, было теплом родной крови?

Мне нужно было найти ответ. Любую зацепку. Я механически потянула ручку верхнего ящика стола. Заперто. Следующий — тоже. Это вернуло меня к реальности, холодной и цепкой. Этот кабинет — единственная моя возможность найти ответы на вопросы. Значит, я должна немедленно врубить свои мозги в сеть и найти эти ответы! Каждый! Каждый, мать его, ответ!

— Думай, Зима! Думай! — закусывая губы, я оглядывала стол, пока не увидела это. Магнитный диспенсер! Вытянув из магнитницы скрепки, я уже через минуту вскрывала замки с методичностью профессионального медвежатника.

Верхние ящики: куча бумаг, записей, папок, основная часть которых для меня сплошной бред. Уже потом я поняла, что всё зашифровано, но сейчас я, сдувая прилипшие пряди со лба, вспотевшего от напряжения, просто перекладывала их с места на место, вчитываясь в этот бред. Дёрнув последний, чертыхнулась. Два замка. Два, мать его! Сцепив зубы, встала на колени.

— Я тебя всё равно открою, сукин сын! — рявкнула я.

С лихорадочной настойчивостью я принялась за нижний, самый большой ящик. Сначала он не поддавался, но потом с глухим скрежетом замок щелкнул. Внутри всё было перевёрнуто, что было так не похоже на безупречный какой-то хирургический порядок на столе. Старые блокноты, папки с пожелтевшими листами, несколько географических карт.

И тут мой взгляд упал на него. Неброский картонная папка-скоросшиватель, лежавшая на самом дне. Ещё старый, из небелённого картона с тканевыми тесёмками. Руки непроизвольно взмокло. Облизывая пересохшие губы, вытерла ладошки о бёдра и медленно вытянула папку из ящика, раскладывая перед собой на столе, развязывая затянутые узлом завязки. В ней не было документов. Только одна-единственная пожелтевшая вырезка из глянцевого журнала.

Я вынула её. Сердце замерло.

Сверху красовался заголовок: «Восходящая звезда: из грязи в князи. Неизвестный, покоривший угольную империю».

А ниже — он. Мой отец. Значительно моложе, с уверенной, почти дерзкой улыбкой, которую я уже давно не видела на его вечно раздражённом лице. Он был сфотографирован на фоне угольного разреза, в дорогом костюме, но во всей его позе читалась некоторая неуместность, вызов.

Я принялась жадно читать статью, проглатывая слова.

«...Всего за пять лет г-н Альберт Зимин, личность которого до недавнего времени была никому не известна, сумел не просто войти на рынок, но и потеснить старые династии... Происхождение капитала остается загадкой... По слухам, начинал с мелких поставок, связанных с «теневыми» схемами...»

Я сидела, сжимая в дрожащих пальцах этот пожелтевший листок, и ледяная глыба внутри дала первую трещину. Это была не просто случайная вырезка. Она была спрятана. Она была частью тайны.

При чём тут мой отец? Что связывает его бизнес, его тёмное прошлое с капитаном внешней разведки и... с теми двумя на старой выцвевшей фотографии? И…

Только сейчас я поняла, что вижу.

Шок от возможного инцеста начал медленно, мучительно переплавляться во что-то иное — в леденящий душу ужас от понимания, что я оказалась в самом эпицентре чьей-то большой, старой и очень запутанной истории.

Я сидела, сжимая в дрожащих пальцах уже изрядно истрёпанную вырезку, и ледяная глыба внутри дала первую трещину. Мой взгляд, затуманенный слезами, наконец сфокусировался не на статье, а на самом изображении.

И тогда я это увидела. Господи, что это? Пальцы проели по гладкой поверхности, спотыкаясь о шероховатые неровности.

Глаза на фотографии моего отца... и его лоб. Они были прострелены. Не метафорически, а буквально — кто-то продырявил фотографию в этих местах острой металлической скобой или, возможно, пулей. Следы были старыми, с оранжевыми, оставленной ржавчиной краями. Рука сама перевернула бумагу. И у меня волосы встали дыбом.

Сзади, размашистым, яростным почерком, который, казалось, царапал бумагу, было написано:

«Я тебя ненавижу! Ходи и оглядывайся, сука! Наступит время, я отберу у тебя самое дорогое. А потом убью тебя».

А интересно, сколько боли может выдержать человек? Когда наступает естественное отупение, онемение, выключение? Когда ты переходишь ту границу, за которой боль, достигая своего пика, становиться вдруг неощутимой? Наверно, сейчас? Когда всё внутри меня сжалось в одну точку. Вся та боль, весь шок, вся паника — всё это в одно мгновение сложилось в одну ужасающую, кристально ясную картину. Всё было продумано до мелочей. Он читал меня как раскрытую книгу, и он знал! Знал всё изначально. Моральные принципы? Да твою мать! Имел он в виду все эти моральные принципы. Внешняя разведка и мораль? Не смешите мои помидорки! Это я сейчас схожу с ума от того, что переспала, возможно, со своим братом, а ему… да ему посрать на это и размазать по паркету!

Он не мой брат. Не только мой брат…

Он... Ненавидел меня. И всё это было частью плана. Мести моему отцу.

Вся наша «история», каждая улыбка, каждый взгляд, каждая ласка... Вся эта ночь. Это не было чувством. Не было случайностью. Это был хладнокровно спланированный, выверенный удар. Дан просчитал всё до мелочей, он всё рассчитал. Соболев не просто не торопился, он искал слабое место. И нашёл.

«Заберу самое дорогое...» — прошептала я, и в горле встал ком.

«Самое дорогое...» — повторила я громче, и горло сдавило чувство гадливости. Мне стало противно от самой себя, от того, что я позволила. Он не просто меня использовал, он сделал это настолько изощрённо. Проникнув мне под кожу, став моим дыханием, заставив меня поверить… Поверить в то, что меня можно любить. Он заставил меня расслабиться и нанёс удар. Со всей силы, наотмашь, уничтожая, убивая меня. Если бы не одно но. У Зимы нет сердца!

Самое дорогое… Охереть не встать!

И тут во мне что-то надломилось. Сначала это был сдавленный, хриплый звук, вырвавшийся из самой глубины. Потом ещё один. А потом я захохотала. Зло, истерично, захлёбываясь слезами, которые текли ручьём и смешивались с этим ужасным, нечеловеческим смехом.

Я встала, держа спину прямой до боли, и швырнула фотографию прямо в центр стола. Пусть видит. Пусть вернётся и всё поймёт.

Медленно, на ватных ногах, я вышла из кабинета. Остановилась в дверях, схватившись за косяк, чтобы не упасть. И снова залилась этим леденящим душу хохотом.

— Самое