Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

Воздух со свистом вылетает из лёгких, боль растекается по всему желудку.

— Заявишь на меня за это, как последняя ссутулившаяся тёлка? — орёт он. — А?

Я выдавливаю из себя смешок, пытаясь сбросить его с себя.

— «Заявлю»? Ты до сих пор ничего не понял, да?

Кровь бурлит в жилах, но в животе — и в голове — всё становится лёгким, словно я несусь на американских горках. Во время борьбы он трётся о меня, и глубоко в горле поднимается странное ощущение. Жажда.

Я всё еще хочу его.

— О, я всё понял. — Он бьёт меня так сильно, что голову отбрасывает в сторону. — Ты по-прежнему грёбаное ничтожество, которое цепляет только тех, у кого меньше денег, меньше связей и меньше власти.

Он пытается перехватить мои руки.

— Потому что папаша ежедневно втаптывает тебя в грязь, — выплевывает он, — и ты выбираешь только те драки, в которых можешь победить, чтобы почувствовать себя настоящим мужиком!

Ничтожество…

Я рявкаю, снова переворачивая нас и прижимая его горло предплечьем, пока сижу верхом.

— Меньше денег? — лаю я. — Меньше власти? Мы всё ещё размахиваем этой фальшивкой? — Приподнявшись, я отвешиваю ему пощёчину по его смазливой морде. — Мейкон не тратит деньги так, чтобы это привлекало внимание налоговой, но они есть! Откуда они берутся?

Я бью его снова.

— От настоящих мужчин, — тяжело дыша, отвечает он.

Я наношу удар.

— Откуда?

— От мужчин получше.

Твою мать.

— Откуда? — цежу я ему в лицо.

Но этот сукин сын начинает хохотать, будто всё это безумно весело, несмотря на уже проступающие на щеках синяки.

— Унесу эту тайну в могилу, — дразнит он.

Я замираю, цепляясь за странный выбор слова. Могила…

Он взмахивает руками, сбрасывая меня, и я лечу на пол. Поспешно поднявшись на ноги, я вижу, как он тоже вскакивает, и бросаюсь на него.

Он падает спиной на кровать, и я чувствую, как пот струится по спине, пока я пытаюсь перехватить его руки.

— Я ведь уже купил её, знаешь? — бросает он, отталкивая мои руки. — Свою могилу?

Мы сцепляемся в борьбе, я тянусь к его горлу, и лишь через секунду до меня доходит смысл сказанного.

Он что, уже и место себе подобрал? Уже?

Не знаю, то ли мне наконец удается его укротить, то ли он просто прекращает сопротивляться, но прежде чем я успеваю сообразить, мои пальцы смыкаются на его горле. Он вцепляется мне в руку обеими руками, но не пытается оттолкнуть.

Я не сжимаю пальцы сильнее.

Он сам выбрал себе могилу? Зачем ему это?

Как он мог до такого дойти? Неужели он всерьез уверен, что никогда не покинет Саноа-Бэй? Что рядом с ним не окажется того, с кем ему захотелось бы лечь в одну землю?

Что у него никогда не будет детей, способных перевернуть всю его жизнь?

Словно он уже заранее всё решил.

Во рту пересыхает, слюна кажется слишком густой, проглотить ее невозможно.

— Такие, как я, просто превращаются в жалких старых ублюдков, — шепчет он. — Ты что, думаешь, я доживу до седины?

Какого чёрта он несёт?

И сама мысль о том, что в свои двадцать пять он не считает себя мужчиной…

Хотя бы в собственных изъянах он себе не врёт.

Он продолжает:

— Может, однажды я напьюсь на лодке посреди рыбалки, свалюсь за борт и пойду ко дну. — Его кадык ходит вверх-вниз под моей ладонью. — Может, разобьюсь на мотоцикле. Может пересплю не с той женщиной, и меня пристрелит ее муж.

Мои легкие сужаются, воздуха начинает катастрофически не хватать. Всё это звучит до боли правдоподобно. Всё это может случиться уже завтра, потому что ему плевать на собственную жизнь.

— Я никогда не видел себя в собственном доме, с семьей, — шепчет он.

Я тоже. Такие, как он, не воспитывают детей.

Он поднимает на меня взгляд.

— Но в одном ты ошибаешься, знаешь?

Я сужаю глаза.

— Я жру всё подряд не для того, чтобы не быть похожим на неё, — говорит он мне. — Я жру это, чтобы чувствовать себя такой же развалиной, как она.

У меня скручивает желудок от воспоминания о том, как его бросили в доме одного с ней в тот самый день, когда всё случилось. Зачем ему хотеть этой боли?

Зелень в его глазах подёргивается всей той дрянью, что роится в его голове.

— Кто-то же должен быть свидетелем ее падения, — шепчет он.

Совсем как София. Мне не хочется спускаться в эту Бездну. Но придется.

Боль пронзает каждый нерв на моем лице, глаза невыносимо ломит. Господи, как же я его ненавижу. Почему именно он?

— В Саноа-Бэй есть фамильное кладбище, — бормочу я.

Ему не нужно было покупать участок.

— Где оно? — спрашиваю я.

Его семья хоть знает, что он не собирается лежать с ними рядом?

Он выгибается дугой.

— Убей меня и узнай.

Сверля его взглядом, я веду большим пальцем по его челюсти.

И медленно сжимаю пальцы на его горле, забрасывая вторую руку повыше, чтобы перекрыть ему дыхание.

— Ты уверен? — спрашиваю я.

Он вцепляется мне в запястья, но сопротивляться не пытается. Мои руки мгновенно наливаются свинцовой болью; пальцы свело так сильно, что он вообще не может вдохнуть.

Почему бы мне просто не убить его? Мне это сойдет с рук. Я стану свободным, а Саноа-Бэй всколыхнется от какой-нибудь глупости.

Стиснув зубы, я жду, пока он начнет брыкаться, махать кулаками, пинаться — хоть на что-то надеясь.

Пожалуйста, попробуй. Живот сводит судорогой, я и сам едва дышу.

Впиваясь пальцами в его кожу, я сжимаю кулаки до предела, и он окончательно перестает дышать. Его лицо заливает багровой кровью.

Отец, пожалуй, больше никогда не станет говорить со мной сквозь зубы. Копы просто выбросят тело Далласа где-нибудь