Порочная красавица - Джей Ти Джессинжер

Я закрываю глаза и облизываю губы, решив, что мое сердце не подведет меня сейчас и не разорвется, как оно угрожает.

— Я… иногда ты… мы…

Я не могу подобрать слов, закрываю лицо руками и стону.

Затем он обнимает меня. Прижимает меня к себе, кладет мою голову себе на плечо, нежно покачивает и шепчет: — Я знаю. Меня это тоже переполняет.

В моей голове звенит колокольчик. Это первый звонок к финальному раунду боя за титул чемпиона в супертяжелом весе между моим разумом — безжалостным дикарем — и моим разбитым, бессмысленным, тоскующим сердцем. Сердце, которое, как я была убеждена, умерло и было похоронено, пока Паркер Максвелл не вернулся в мою жизнь и не воскресил жалкие, разорванные его клочки.

Я так долго жила без надежды, так долго была без любви, так долго избегала любых встреч, кроме случайных — вставить вкладку А в слот Б, бежать со всех ног, повторить — что этот пир эмоций, которым меня кормит Паркер, перегрузил все системы. В одну минуту я спокойна, хладнокровна, держу всё под контролем… а в следующую — взрываюсь, как фейерверк в День независимости.

Уткнувшись ему в грудь, я шепчу: — Я ненавижу, что ты делаешь меня такой слабой.

Легкая дрожь пробегает по его телу.

— В капитуляции есть сила.

— В капитуляции есть разрушение, — отвечаю я.

Его голос звучит хрипло, срывающимся от эмоций.

— Это не игра с нулевой суммой40, Виктория. Если мы оба сдадимся, это будет беспроигрышный вариант.

Я снова отстраняюсь от него и стою возле большого холодильника из нержавеющей стали, сжав кулаки, моя грудь тяжело вздымается. Я говорю с горечью: — Не бывает такого понятия, как беспроигрышный вариант. Кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает. Любой, кто думает иначе, — ребенок.

— Или влюблен, — отвечает он мягким голосом.

Я резко вдыхаю. Его слова отдаются во мне, как удар гонга. Я шепчу: — Не надо.

Паркер стоит неподвижно. Его красивый рот растягивается в жесткую линию.

— Помни, где мы находимся, милая: Casa de la Verdad. Это зона без дерьма.

Его взгляд словно бросает мне вызов, но мы оба знаем, что я не могу ему перечить. Даже если мои губы не произносят слова, мое тело говорит ему, что я чувствую к нему каждый раз, когда он прикасается ко мне. Поэтому я делаю единственное, что могу: поворачиваюсь к нему спиной, обнимаю себя руками и меняю тему.

— Я, пожалуй, освежусь, пока ты готовишь, если не возражаешь.

Мой голос звучит на удивление ровно, вероятно, потому что я не смотрю на него. Примечание для себя: избегать зрительного контакта в течение следующих сорока восьми часов.

— Конечно. — Его тон снова становится мягким. Ласковым. — Ужин будет готов примерно через тридцать минут. Спальня наверху, в конце коридора. — Я слышу, как Паркер открывает шкаф, что-то достает и закрывает его. Он тихо добавляет: — Не могу дождаться, когда проснусь в постели завтра утром и обнаружу, что ты всё еще со мной.

О, кинжал в сердце. Вот почему я избегаю правды любой ценой: она чертовски болезненна. Честность — это просто огромная выгребная яма, полная нужды и слабости, способная обнажить тебя и заставить хныкать, как младенца.

Если я когда-нибудь построю себе дом для отдыха на Карибах, я честно назову его Домом Смерти и покрашу все в черный цвет.

Я неуклюже иду туда, где Паркер оставил мою сумку у входа, беру ее и поднимаюсь наверх.

Глава тридцать вторая

Виктория

В элегантной ванной комнате я набираю ванну, которая по размеру не уступает спа-бассейну. Пока вода набирается, я закидываю свою дорожную сумку на кровать размера king-size и расстегиваю ее, чтобы достать вещи.

Поверх моей одежды лежит улыбающаяся белая мягкая игрушка с розовым бантиком между торчащих ушей. Ее пухлое тело украшает розовое платье с оборками.

Тронутая, я поднимаю ее и сжимаю.

— О, Табби.

Она делает это не в первый раз. Табита смертельно боится летать — ее родители погибли в авиакатастрофе, когда она была маленькой, — и у нее развились всевозможные суеверия, связанные с авиаперелетами. Я полагаю, плюшевая игрушка Hello Kitty так же хороша, как кроличья лапка, приносящая удачу.

Видит Бог, мне это понадобится.

Я прислоняю плюшевою кошку к лампе на тумбочке рядом с кроватью, вешаю несколько платьев и другие вещи в похожий на пещеру встроенный шкаф Паркера и направляюсь в ванную, где раздеваюсь, оставляя одежду небрежной кучей на полу. Я захожу в наполненную паром ванну и тихо вздыхаю, когда мои ноющие стопы погружаются в горячую воду. Я опускаюсь в воду, вытягиваю ноги и закрываю глаза. Хорошо, значит, у этого отвратительного «Дома Истины» может быть одно искупительное достоинство.

Потрясенная тем, что только что произошло внизу, я мысленно перебираю свой план действий. К сожалению, он в основном сводится к тому, чтобы ждать и смотреть, что приготовил Паркер. А пока я продолжу свои ночные вылазки. У меня есть сегодняшний и завтрашний вечер, чтобы посмотреть, что я смогу найти в этом его тропическом убежище. Хотя я уже проверила все картины в главной спальне в поисках сейфа: безуспешно.

— Я решил принести тебе вина.

Мои глаза распахиваются.

Паркер стоит в открытой двери ванной, держа в руках мой бокал Chablis. Его взгляд скользит с моего лица на грудь — мои соски едва виднеются над плещущейся водой — а потом медленно опускается по моему телу к ногам, стоящим на бортике. Затем он смотрит мне в глаза.

От жара в его взгляде стынет кровь.

— Благодарю.

Я хочу сесть и прикрыться, но не делаю этого. Желание нелепое — ради всего святого, у меня во рту были гениталии этого мужчины, — но я чувствую себя незащищенной и уязвимой, просто лежа здесь, позволяя его глазам впиваться в меня и пронзать насквозь, как ножам.

Он требует: — Скажи мне, о чем ты сейчас думаешь.

Мое сердце трепещет. Клянусь, если я переживу эти выходные, мне нужно будет делать пересадку.

— Это больше похоже на то, что я чувствую.

— Что именно? — Паркер делает шаг внутрь комнаты.

По моей груди разливается тепло, и я знаю, что это не из-за воды. Меня переполняют настоящие, искренние чувства, и это грозит катастрофой. Особенно если я признаюсь в этом.

Отвлеки его. Отвлекись сама. Выбери более безопасную почву — секс!

Я понижаю голос и говорю: — Голод.

От его языка, который медленно