Порочная красавица - Джей Ти Джессинжер

Глава тридцать третья

Виктория

Я настолько потрясена, что словно застываю на месте. Всё внутри меня твердеет, кристаллизуется, превращается в лед. Мой мозг отказывается позволять языку произносить слова, поэтому я стою, глупо разинув рот, молча и неподвижно, пока Паркер проходит мимо меня в комнату. Он останавливается посреди комнаты, рассматривая фотографии в рамках. Они занимают большую часть одной из стен.

За исключением них, комната пуста. Напротив установлена только одна простая скамейка, чтобы человек мог расслабиться и созерцать экспозицию. Это как музей.

Или святилище.

— Я прихожу сюда, когда мне нужно что-то вспомнить, — печально говорит Паркер.

Почему у него есть наша фотография? Почему он ни в чем меня не обвиняет? Почему он не выглядит сердитым? Что, черт возьми, здесь происходит?

Я нахожу в себе силы произнести хоть слово — в тишине комнаты это звучит как шепот.

— Что?

Когда он поворачивает голову и смотрит на меня, его глаза полны древней печали.

— Кем я был раньше. И всё, что я потерял.

Я снова перевожу взгляд на фотографии. На некоторых из них его родители запечатлены на различных вечеринках и светских мероприятиях: его мать в шелке и жемчугах, а его отец с багровым лицом ухмыляется, всегда ухмыляется этой ненавистной, высокомерной ухмылкой. Есть фотографии особняка, в котором он вырос, семьи, собравшейся на зеленой лужайке, фотографии с футбольных матчей, Паркера в университетской куртке выпускника, его детские фотографии, город Ларедо, его любимый пони для игры в поло и так далее.

И это не единственная наша фотография, их много. В нарядных костюмах на школьных танцах, на тыквенной ярмарке накануне Хэллоуина, у больничной койки моего брата в день его тринадцатилетия. Я держу воздушные шары, Паркер держит меня за руку, а мама обнимает нас обоих. Все улыбаются.

Внутри меня всё кипит. Я — вулкан с ядром из рвоты, который вот-вот взорвется. Но я этого не показываю. Я ничего ему не даю. Я зашла слишком далеко. И слишком много вложила.

Если это линия ворот, то будь я проклята, если сейчас пропущу мяч.

Я выпрямляюсь во весь рост и смотрю прямо ему в лицо. Голосом, лишенным эмоций, я говорю: — Почему бы тебе не объяснить, что ты имеешь в виду.

Паркер садится на скамейку, медленно, как будто ему больно сгибать ноги. Он ставит локти на колени и проводит руками по волосам. Когда он говорит, то смотрит в пол.

— Последние пятнадцать лет своей жизни я провел в подвешенном состоянии. Я открыл более двадцати ресторанов, основал некоммерческую организацию, путешествовал по миру, встречался со знаменитостями, политиками и даже королем. Я разбогател сверх всяких ожиданий, пожертвовал миллионы на благотворительность и построил собственную империю.

Его голос понижается.

— И ничто из этого не исправляет одну ошибку, которую я совершил в восемнадцать лет.

Из комнаты выкачали весь воздух. Часы перестают тикать. Земля перестает вращаться у меня под ногами. Я больше не лед; я — гранит. Я не смогла бы пошевелиться, даже если бы захотела.

Паркер поднимает голову и смотрит на стену с фотографиями.

— Мой отец был ужасным человеком. И остается таким. Типичный фанатик. Почему моя мать вышла за него замуж, я никогда не узнаю. Эта женщина — святая. — Он качает головой. — Я рад, что она не знает, что я сделал. Стыд сломил бы меня.

Тишина в комнате оглушающая. Паркер вздыхает.

— Помнишь девушку, о которой я тебе рассказывал? Та, что покончила с собой?

Он смотрит на меня. Я должна кивнуть или как-то иначе показать, что поняла его, потому что он продолжает: — Это она.

Паркер снова поворачивается к фотографиям. На его лице читается что-то среднее между мучительной болью и сокрушительным поражением.

— Ее звали Изабель. Она была моей лучшей подругой. Моей первой любовью. Я бы всё для нее сделал. Поэтому, когда отец поставил меня перед выбором: разрушить свою жизнь или ее, я выбрал свою. — Он горько смеется — смехом человека, который слишком долго жил с чувством вины, которое разъело его душу. — Каким же я был дураком.

В моей голове раздается вой, словно тысяча волков в темном лесу поднимают морды к восходящей луне. Я не могу говорить. Я смотрю на свои фотографии, на ту девушку, которой я была: толстые очки, кривой нос, кривые зубы под стать носу, дешевая одежда и сильно загоревшая кожа из-за того, что я так много времени проводила на улице. Эта ужасная стрижка, которую сделала мне мама. Улыбка, похожая на солнце.

Меня не узнать. Та доверчивая, счастливая девочка — всего лишь один из моих призраков.

Паркер тяжело вздыхает.

— Ее семья была очень бедной. Моя — неприлично богатой. Поначалу мой отец терпел наши отношения, потому что думал, что я такой же, как он; он думал, что я просто набираюсь опыта. Набираюсь опыта. — В его голосе слышится отвращение. — «Ты не мужчина, пока не расколешь темный дуб», сказал он мне однажды, хлопнув меня по плечу. Как будто заниматься любовью с девушкой моей мечты было всего лишь обязательным ритуалом. Как будто она была вещью, которой можно пользоваться. Именно тогда я начал его ненавидеть. Именно тогда я начал скрывать от него свои чувства к Изабель. Притворяться.

Голос Паркера становится ниже. Грубее.

— Это продолжалось два года, пока он не узнал. Думаю, отец следил за мной после того, как однажды ночью застал нас вместе. Но он не стал сразу предъявлять мне претензии, а подождал. Он всё спланировал. А потом, когда у него было всё, что ему было нужно, он заставил меня сделать выбор.

У меня трясутся руки. Ладони вспотели. Сердце бьется с невероятной скоростью, так что я чувствую слабость. Но мой разум ясен и холоден. У меня возникает сильнейшее ощущение, что я парю над собой, вне своего тела, и наблюдаю за разворачивающимся ужасом со стороны, как будто это происходит с кем-то другим.

Паркер встает. Он рассматривает фотографии, уперев руки в бока, его плечи опущены, а обычно прямая спина сгорблена.

— У отца Изабель были проблемы с азартными играми. Понятия не имею, как мой отец об этом узнал, но он организовал частную игру в покер с достаточно низким вступительным взносом, чтобы ее отец мог играть. А потом мой отец сделал то, что у него получается лучше всего: он сжульничал. Он позволил ее отцу обрести уверенность в себе после нескольких крупных выигрышей, дал ему почувствовать вкус настоящих денег, а