Фейридейл - Вероника Ланцет

Через несколько секунд я слышу, как дверь за ней закрывается.

В тот же момент мое тело обмякает, а напряжение уходит.

Но я все равно не двигаюсь.

Конечности затекли от многочасового сидения в одной позе, но я наслаждаюсь этим дискомфортом. Я не заслуживаю никакого счастья, не после того, как стала причиной его смерти, ведь если бы не я…

Я тяжело вздыхаю, не отрывая взгляда от сада, в котором состоялась наша первая встреча, словно таким образом могу стереть прошлое – или же вернуться и изменить его.

Вернуться к той первой встрече.

В те времена, когда я еще слышала его голос, чувствовала его дыхание на щеке и прикосновение его руки без перчатки к моей. Это лишь мелочи, но именно благодаря им я и влюбилась в него.

А еще они – то единственное, что осталось у меня в память о нем.

По моей щеке скатывается слеза, когда я вспоминаю его нежные слова.

Моя Лиззи.

Пусть недолго, но я целиком принадлежала ему, и только ему. А он принадлежал мне.

Неважно, что говорит мама. Якобы он был плохим человеком, совратителем невинных и воплощением зла.

Я допускаю, что он мог быть таким или даже более порочным. Но в тот момент в саду, когда Амон смотрел на меня так, словно я была для него целым миром, я поняла, что он мой. Навсегда.

Если бы только мать не нашла нас…

У меня вырывается стон при воспоминании о той ночи. Я прекрасно помню его улыбку. Но едва раздаются выстрелы, как все размывается и я вижу лишь смазанные движения и красный цвет.

Так много красного.

На руках. На платье. Даже на лице.

В один момент я любила его и была готова отдаться ему, невзирая на все приличия, на весь мир.

А в следующий – он мертв.

И я умерла вместе с ним.

Спустя часы все в доме ложатся спать, и становится пугающе тихо. Я выжидаю еще несколько мгновений, а потом устало вздыхаю, медленно потягиваюсь и встаю со своего места у окна.

Желудок урчит от голода, когда я прохожу мимо оставленной Мэри еды, но не могу пробудить в себе ни аппетит, ни чувство самосохранения.

Голодание – это одновременно и акт неповиновения, и проявление чистого безразличия к собственному благополучию, особенно когда я знаю, что произойдет дальше.

Мама найдет мне мужа, чтобы сохранить мою порочную связь в тайне, и моей жизнью будет управлять новый тиран. По крайней мере, сейчас я сама хозяйка своей судьбы.

Я вздрагиваю от отвращения, стоит мне подумать о том, что кто-то кроме Амона прикоснется ко мне.

Люди могут и дальше считать меня смешной, говорить, как глупо цепляться за неуловимую мечту – за то, что они называют детской влюбленностью. Пусть осуждают меня сколько угодно. Но я знаю, что чувствую, что на самом деле было между нами. Именно мне жить с разбитым сердцем, с памятью о чувствах, которые он вызвал во мне. Я была на вершине счастья, но упала на дно, когда его кровь запятнала мои руки.

Стянув платье через голову, я встаю перед зеркалом в полный рост и осматриваю свою фигуру, точнее, то, что от нее осталось.

Живот совсем ввалился так, что ребра просвечивают сквозь кожу. Тазовые кости тоже выпирают, как, впрочем, и все остальные.

Всего за несколько месяцев я превратилась в оболочку самой себя.

Вопрос лишь в том… сколько еще я протяну в том же духе.

Опасаясь, что я совершу какую-нибудь глупость, мать приказала слугам обыскать мою комнату в поисках любых острых предметов и всего, чем я могла бы себе навредить. Как только я очнулась от забытья, она сразу заметила в моих глазах безразличие – и поняла, что одним нажатием на спусковой крючок убила не только Амона.

Но и меня тоже.

Устало вздохнув, я с трудом добираюсь до кровати. И это легкое действие окончательно лишает меня сил. Я тяжело дышу, едва переставляю ноги и, только коснувшись головой подушки, сразу закрываю глаза.

Единственный свет исходит от камина; его тлеющие угли словно рассказывают о жизни, которую я хотела иметь, о том огне, который еще мог бы гореть во мне.

А еще напоминают мне о нем – о тепле его тела.

Только в такие моменты, как сейчас, я все еще могу держаться за него – когда закрываю глаза и мысленно возвращаюсь в прошлое. Или в возможное будущее, которое у меня отняли. И тем не менее я тоскую по нему.

Во снах Амон всегда со мной – как друг, любовник, муж и отец моих детей. И в постели я занимаю лишь одну половину, представляя, что он спит на другой.

– Я скучаю по тебе, – шепчу я, и пустота поглощает мои слова, не давая ничего взамен.

По щеке скатывается слеза, и я предаюсь мечтам.

Вижу, как мы бегаем по саду и улыбаемся друг другу, играя с нашими детьми.

Мы так… счастливы.

Боже, как же мы счастливы!

Одна слезинка превращается в сотню, и я сворачиваюсь калачиком, поджимая ноги к груди, и выплакиваю все свое сердце из-за будущего, которого никогда не будет.

Но как только я начинаю тонуть в собственном горе, сильный порыв ветра распахивает окна и в комнату проникает холод.

Я приподнимаюсь, хотя это дается мне непросто. Еще труднее встать с кровати и дотащиться до окна, чтобы закрыть его.

Ветер дует в лицо, и волоски на теле становятся дыбом от холода. Поморщившись, я набрасываю на плечи красную шаль в жалкой попытке согреться.

Медленными, ровными шагами подхожу к окну, хватаюсь руками за деревянные рамы и изо всех сил пытаюсь закрыть их. Надвигается буря, и ветер усиливается, мешая мне справиться со створками. Внезапно что-то проникает в комнату.

Но я не обращаю внимания, пока не защелкиваю все задвижки на окне.

Все еще дрожа, я наклоняюсь за листком бумаги, и у меня сбивается дыхание от усилий.

Нащупав его пальцами, я даже не смотрю, что это, и решаю сразу бросить в камин, лишь бы в комнате стало немного теплее.

Взгляд падает на бумагу совершенно случайно.

И мое внимание привлекают два слова.

Моя Лиззи.

Я растерянно моргаю, чувствуя, как сердце начинает учащенно биться, а в груди расцветает незнакомое чувство – надежда.

Этого ведь не может быть, да?

Торопливыми движениями, хотя мое измученное тело едва на это способно, я зажигаю от камина свечу и сажусь за стол.

Сделав