Сердце проклятого принца - Кристин Бах

— Я забыл, зачем пришёл.

— Кажется, вы принесли книгу.

Он посмотрел на собственную руку, словно только сейчас обнаружил в ней томик стихов.

— Бесполезная вещь.

— Вчера вы утверждали, что это лучший поэт королевства.

— Вчера на вас не было этой сорочки.

Я вспыхнула, но не отвернулась. Рейнар положил книгу на стол и подошёл. Его пальцы коснулись вышивки у моего запястья, медленно скользнули по рукаву к плечу и остановились у шеи. От лёгкого прикосновения дыхание сбилось.

— Вы купили её для меня? — спросил он без улыбки.

Можно было солгать. Сказать, что понравился цвет или мадам убедила. Но весь смысл нашей новой близости заключался в том, чтобы перестать прятать правду за удобными словами.

— Да.

Рейнар закрыл глаза, будто это простое признание ударило сильнее пощёчины. Затем обнял меня, прижал к себе и поцеловал так, что книжка соскользнула со стола. Его ладонь легла мне на спину, другая запуталась в волосах. Я отвечала, сама поднимаясь на носки и прижимаясь к нему всем телом.

Он оторвался первым. Тяжело дышал и смотрел на меня с желанием, которого больше не скрывал.

— Элиза, я хочу, чтобы вы понимали. Мне не нужна от вас одна ночь. И даже десятка ночей мне будет мало. Я хочу видеть вас за своим столом, спорить с вами по утрам и находить ваши книги среди своих. Хочу, чтобы вы ругали моих управляющих, меняли меню и однажды посадили розы у восточной башни. Я хочу вас на всю жизнь.

Сердце замерло, а потом забилось так сильно, что стало больно. Рейнар провёл большим пальцем по моей щеке. Хотелось обнять его и сказать, что каждую ночь во сне я уже принадлежу ему. Но любовь не уничтожила обиды, а желание не вернуло доверие одним прикосновением.

Я сама поцеловала его ещё раз.

— Сегодня вам придётся довольствоваться этим.

— Сегодня, — согласился Рейнар, прижимаясь лбом к моему лбу. — Но завтра я снова буду за вами ухаживать.

— Вы весьма самоуверенны.

— Вы купили для меня вишнёвую сорочку. У меня появились основания.

Я толкнула его в грудь. Рейнар рассмеялся, перехватил мою руку и поцеловал каждый палец.

Так проходили наши вечера — за разговорами, играми, украденными поцелуями и прикосновениями, после которых я долго не могла уснуть. Мы не стали прежними и не забыли причинённого друг другу. Но постепенно учились желать не молча, заботиться не из долга и быть рядом не потому, что один из нас распорядился, а другой подчинился.

В кухне, где постоянно что-нибудь варилось, пеклось и остывало на решётках, я по-прежнему проводила большую часть утра — проверяла меню, разговаривала с Бесс или, по её словам, собственноручно портила ей порядок.

Бесс именно так и выражалась.

— Госпожа Мур опять явилась портить мне порядок, — объявляла она, едва я показывалась на пороге. Затем снимала с крюка чистый передник, протягивала его мне и добавляла уже гораздо добродушнее: — Сегодня портить будем яблоки. Те, что из северного погреба, долго не пролежат.

Яблоки мы не портили. Мы вырезали тёмные места, тушили мякоть с мёдом и корицей, а потом заворачивали начинку в тонкое тесто. Для госпожи Марш, страдавшей от больного желудка, я велела оставить несколько яблок без пряностей. Для прачек, работавших в сырости, в тесто добавили орехи. Отдельный маленький пирог Бесс посыпала сахаром и, делая вид, что это произошло совершенно случайно, поставила на поднос, который лакей должен был отнести в кабинет молодого господина.

Я заметила. Бесс заметила, что я заметила, и нахмурилась так грозно, словно была готова защищать сахарницу с тесаком в руках.

— Его светлость со вчерашнего обеда ничего толком не ел, — проворчала она. — Нечего так на меня смотреть. Я отвечаю за то, чтобы в доме никто не умер с голоду. Даже если кто-то упрям, как старый кабан, и считает кофе полноценной пищей.

— Я ничего не сказала.

— Вот именно. Когда вы молчите таким голосом, у меня мука в мешках сворачивается комками.

Я рассмеялась и отвернулась к столу, однако при виде маленького пирога сердце всё-таки дрогнуло. Рейнар со вчерашнего вечера занимался счетами и действительно мог забыть о еде. Я положила пирог на тарелку сама, добавила к нему две вишнёвые конфеты и велела лакею отнести поднос в кабинет.

Бесс многозначительно подняла брови.

— Ни слова, — предупредила я.

— Я яблоки режу, госпожа. А они умеют хранить тайны.

В тот день после кухни я собиралась идти в лазарет. Колено почти перестало болеть, и Клара уже не следовала за мной по пятам с таким видом, будто я была хрустальной вазой, которую ей поручили доставить королю целой. Я успела снять передник и вымыть руки, когда в кухню вошёл Гидеон.

Дворецкий никогда не торопился. Даже пожар он, вероятно, встретил бы степенным шагом, предварительно поправив манжеты. Однако сейчас серебряный поднос в его руках был наклонён едва заметно, и этого хватило, чтобы я насторожилась.

На подносе лежало письмо.

— Вам доставили послание, госпожа Мур, — произнёс Гидеон своим обычным ровным голосом. — Курьер ожидает ответа в людской.

Я вытерла пальцы о полотенце и взяла конверт. Бумага была дорогой, плотной, с тонким запахом бергамота. На тёмно-зелёном сургуче отпечатался жезл Асклепия — личная печать Джулиана Мерсера.

Бесс, только что громко отчитывавшая поварёнка за подгоревшее масло, внезапно замолчала. Клара тоже перестала складывать полотенца. Обе старательно смотрели не на меня, но оттого их любопытство стало лишь заметнее.

— Если вы сейчас все отвернётесь, — предупредила я, подцепляя ногтем сургуч, — это будет выглядеть ещё подозрительнее.

— Я яблоки считаю, — немедленно сообщила Бесс.

— На стене?

— А где им ещё быть?

Клара фыркнула и поспешно прикрыла рот ладонью.

Письмо оказалось коротким и на первый взгляд безупречно учтивым. Доктор спрашивал о моём здоровье, выражал сожаление из-за своего недостойного поведения и просил позволения приехать. Ему хотелось объясниться лично и обсудить вопрос, который он считал слишком важным для переписки.

«Недостойное поведение» было удобным выражением. Оно могло означать и опоздание на обед, и поцелуй, которого женщина не желала.

Я перечитала письмо, надеясь найти между ровными строками то, чего там не было: раскаяние, неловкость, хотя бы понимание причинённой обиды. Джулиан признавал, что поступил неправильно, но ни разу не назвал своего поступка. Словно, не произнеси он слова вслух, случившееся становилось меньше.

И всё же я не хотела оставлять этот разговор незавершённым. Не ради него — ради себя.

— Передайте курьеру, что доктор Мерсер может приехать завтра после полудня, — сказала я Гидеону, складывая лист. — Я приму его в малой гостиной. Дверь останется открытой, а Клара