Измена. По нотам любви - Мари Соль

В таком состоянии, тихо сидящей в углу, меня и находит анестезиолог. Он пришёл, чтобы сделать укол. Только я не в себе! Я в астрале. Я в том мире, где Марк ещё жив. Где он шепчет мне на ухо:

— Уля прости.

Я прощаю тебя. Я прощаю! Молю тебя, только живи…

Вдруг меня кто-то резко трясёт. Открываю глаза. Вижу женщину в белом халате.

— Севастьянова Ульяна Аркадьевна? — она держит в руках мою карту, бежит по ней взглядом.

— Д-да, — говорю, — Это я.

Удивляюсь тому, что смартфон не в руках. Он на тумбе, лежит вниз экраном.

— Простите… — встаю, — Я уснула.

— Пора, — говорит она так, будто мне предстоит что-то очень приятное. Выражение глаз неуместно. И эта улыбка на светлом лице вызывает потребность стереть.

— Простите, — повторяю я словно сомнамбула, — Мне нужно сделать звонок. Очень важный.

Бросив взгляд на часы, женщина в белом халате кивает:

— Пожалуйста, только недолго. Врач уже ждёт вас.

Я выдыхаю, давая ей выйти. А после беру телефон.

Номер Марка на нём затерялся в череде остальных. Мама, Юра… Артур. Вот кого мне уж точно не хочется слышать!

Я набираю его. И гудки как ножовкой по нервам…

— Алло? — наконец отвечает.

Молчу.

— Алло! — повторяет, — Ульяна?

У меня не хватает сил, чтобы ответить ему хоть бы что-нибудь. Ощущаю, как слёзы бегут по щекам. Он живой. Это просто приснилось. Какой глупый сон! Ну, надо же.

Между тем Тисман снова пытается вызвать меня на контакт:

— Уля! Уля, ты где? Уль, давай я приеду?

Я шумно дышу:

— Нет, прости. Я случайно набрала тебя, — и, пока не сказал ничего, отключаюсь.

Телефон прижимаю к груди. Просто сон. Просто жуткий кошмар. Он живой! Остальное не важно.

В кабинете врача я ложусь на кушетку. Здесь всё предельно стерильно. Все в белых халатах. Лица́докторицы не вижу, оно скрыто маской. Ко мне, с изголовья, подходит ещё один доктор.

— Я вколю вам наркоз, — его голос звучит так спокойно и вкрадчиво, — Вы уснёте. И ничего не почувствуете.

Я закрываю глаза, ощущая внутри острый кончик иглы.

— Ну, вот и всё, — произносят над ухом. Укладывают мою голову, разводят конечности в стороны. Кисти безвольно висят, взгляд туманится…

«А если сердце молчит?», — вспоминаю я наш диалог с Куликовым, — «Ну, тогда ждите знак. Он непременно последует».

В голове начинает шуметь, как в тот раз от спиртного! Я боюсь отключиться, держусь за реальность, смотрю в потолок.

«Я понимаю, тебе сейчас больно», — звучит у меня в голове голос мамы, — «Но ведь ребёнок живой. Это ж твой, твой ребёнок!».

— Он мой, — повторяю одними губами.

Набрав в грудь достаточно воздуха, тихо шепчу:

— Подождите.

Анестезиолог ещё не ушёл. Он склоняется ниже ко мне:

— Что?

— Постойте, — давлю из себя.

— Не беспокойтесь, — рука не даёт мне подняться. Хотя не смогла бы, хоть как, — Всё будет хорошо, — снова тот же спокойный, уверенный голос, — Вы хотите в туалет? Вам поставят катетер. Уснёте, проснётесь, и всё будет сделано.

— Нет! — я хватаю его за рукав, вложив весь запас нерастраченных сил в этот возглас.

— Что? — хмурит брови над маской седой эскулап.

Опадаю на стол, сквозь дурманящий сон, изрекаю:

— Он мой… Не хочу! Ни-како-го аборта…

Просыпаюсь в палате. Одна. И первая мысль: «Опоздала». Они уже сделали это. Аборт! Его больше нет у меня.

Но рукой ощутив теплоту, хотя это не может быть правдой. Ребёнок ещё так отчаянно мал! Только я ощущаю его. Словно чувствую жизнь… Закрываю глаза. Тихо плачу.

Решив отлежаться до вечера, я принимаю еду, как лекарство. Есть совсем не охота. Но знаю, что это нужно не мне, а ему. Или ей. Кто там будет? Мальчишка, девчонка?

Старший брат приезжает за мной ближе к вечеру. Я сама попросила его. Мне легко и спокойно на сердце. Как будто груз с плеч! Пока жду Юрку, я глажу живот. Говорю с ним:

— Спасибо тебе. Ты прости меня, маленький, слышишь? Теперь у нас точно всё будет хорошо. И я никогда не обижу тебя.

Брат не выходит, чтобы открыть мне дверь. Ждёт, пока сяду. Молчит. Хмурит брови.

Когда проезжаем в таком напряжённом молчании два светофора, рискую спросить:

— Что-то случилось?

Юрка тянет воздух ноздрями:

— Случилось. Все женщины дуры! Моя сестра тоже одна из таких.

Я оскорблёно ахаю:

— С чего бы ты сделал такой вывод?

— С того! — изрекает Юрец и, минуя лицо, беглым взглядом косит на мой скрытый одеждой животик.

— Знаешь, что? — я ныряю ладонью под полы пальто, — А твой дядя дурак, каких поискать. Но ты вырастешь, и будешь любить его всё равно. Так как родственников не выбирают.

Юрка хмурится, шумно пыхтит:

— Эт ты с кем щас говорила?

Я, избегая смотреть на него, отвечаю:

— Ну, не с тобой же!

Заметив, что он чуть не вляпался в лужу, бросаю:

— Веди осторожно! У тебя в машине беременная женщина.

Лицо его озаряет мальчишеской радостью:

— Чё? Ты серьёзно? Не сделала? — радостно хмыкает он.

Я машу головой, преодолевая желание плакать. Но, уже не стыдясь своих слёз, что бегут по щекам.

Юрка радостно прыгает, давит гудок, распугав прикорнувших на тротуаре бездомных собак:

— Улька! Ульянка! Ульяшенька! — произносит, как песню.

А я улыбаюсь своим тихим мыслям. О том, как назвать малыша. И о том, что быть матерью это прекрасно.

Эпилог

Я переехала к маме с отцом. У них просторнее, чем у Юрки. Правда, Юрка был против! Привык к уюту, который я создала в его холостяцкой берлоге. И теперь часто ходит к нам в гости. Собрал кроватку, пеленальный столик. Вскладчину с родителями они накупили столько игрушек и детских одёжек, как будто у нас будет двойня.

Липницкий молчит. Скоро новый концерт. Размышляю — пойти, или нет? На госуслугах, в личном кабинете, я заполнила форму, поставила галочки всюду. Теперь жду ответ. Только он не приходит! Ну, что ж? Не захочет онлайн разводиться, придётся отправиться в суд.

От Марка приходят цветы и открытки. Я первое время хотела сказать, а теперь не хочу. Я решила остаться одна! Хотя мама всё время твердит:

— Сыну нужен отец.

Да, кстати! У нас будет сын. Севастьянов Геннадий Аркадьевич. В честь деда решили назвать. Папа счастлив. Я тоже. Животик растёт.

Я гуляю по скверу близ нашего дома. Здесь ещё в детстве гуляла. Правда, вместо стареньких качелей и грибка с песочницей в центре его теперь стоит новомодный «Детский городок».

На одной из скамеек лежит серый кот. К слову, Моцарт остался