Тебя одну - Елена Тодорова

Да, я, блядь, задерживаю дыхание, настолько это прекрасно.

С ночи, в которой мы вскрыли и вычистили старые раны, прошла примерно неделя. Неделя без криков. Без боли. Без войны. Без пыток. Без гребаных провокаций и любых других манипуляций, в которых мы, доказывая каждый свою правду, выступали друг для друга палачами.

За эту неделю я узнал, что Лия любит трюфельные конфеты. Что чай должен быть только горячим, а мороженое лучше ванильное. Что между планом и спонтанностью она всегда выберет спонтанность, потому что ее невозможно сорвать. Что читая, она поджимает пальчики на ногах. Что когда ей по-настоящему смешно, она хватается за живот и запрокидывает голову. Что если зайдет песня, она может гонять ее на повторе весь день. Что ей нравится обниматься, но не всегда она может выступать инициатором. Что если дышать ей в ухо, она засыпает быстрее. Что она по взгляду понимает, когда я хочу близости, и часто этим пользуется. Что пяти минут ей на самом деле достаточно. Что в ней столько нерастраченной нежности, другим и не снилось.

А еще… Что мне мало недели, месяца, года, всей жизни, чтобы узнавать именно эту Фиалку. Что я счастлив, только когда вижу счастливой ее. Что рядом с ней я могу молчать часами. Что если она задерживает дыхание, я делаю то же. Что моя брезгливость — это не о той служанке в грязи и крови, а о том, что моя душа в вечных поисках Фиалки отвергала таким образом всех, кто не был ею. Что мне похуй на солнце, туман, град или дождь, лишь бы рядом была она. Что этот самый дождь я, блядь, на самом деле просто обожаю.

Вчера он застал нас в саду, и я понял, что так даже лучше.

— Люблю грозу в начале мая! — прокричала Лия и бросилась танцевать.

В потоках дождя она словно стала частью природы. Раскинув руки, вращалась в облепившем тело платье. Капли стекали по ее щекам, губам, шее, а она смеялась, не переставая кружиться. Босые ноги оставляли на промокшей земле отпечатки, а волосы спутывались, но ей все это было по кайфу.

Я же смотрел и не мог не упиваться этим зрелищем.

Подошел ближе, поймал за талию, прижал к себе и поцеловал. Жадно. Горячо. С сердечной дрожью. Как она теперь говорила, лепя в каждое признание — насквозь. Насквозь, вашу мать. Я целовал, пока мир не растворился в звуках капель, бьющих по листве, по плечам, по раскаленной коже.

В глазах потемнело. В венах вскипел жар. По мышцам полетел ток.

И мы рухнули в траву, не заботясь ни о чем.

Я вошел в Фиалку под раскаты грома, точно, как это уже случалось когда-то. Только теперь между нами не было зверства. Лишь исключительный трепет. Тягучий и чувственный.

Я глушил ее стоны. Она забирала каждый мой выдох.

Дождь шелестел, давая какие-то подсказки. Оседал прохладными каплями на коже. Проникал в каждый изгиб тела. И еще глубже.

— Дима… Дима… — шептала мое имя Лия.

Я медленно двигался и срывал с ее губ тихие всхлипы удовольствия.

А когда она судорожно сжалась, выгибаясь подо мной в свете очередных всполохов молний, я понял, что очень люблю дождь.

— Я потеряла перед тобой все защиты. Не могу врать, — это она мне тоже вчера сказала. Уже в доме, после душа, когда собирались ложиться спать. — Признавайся, опоил меня сывороткой правды? Хочется тебе все рассказывать! Рот не затыкается!

Я ухмыльнулся, еще не подозревая, что меня ждет. Смесь приятной усталости, бесконечной искренности и какой-то новой, непривычно сильной нежности вызывала желание даже рассмеяться.

— Опоил, конечно. С источником тебя знакомить не нужно.

Лия похихикала со мной за компанию, но как-то отрешенно, будто мыслями в себе была. А потом… Потом она выдала то, что лишило меня, на хрен, дара речи, дыхания, жизни.

— Я из-за обиды тебе солгала. Не было у меня никого, Дим. Кроме тебя, никого не было.

Где-то внутри меня что-то оборвалось.

Нет, не так.

Что-то вспыхнуло и тут же разлетелось на осколки.

Я смотрел на Лию, но не видел ее. Видел свои бьющиеся в припадке мысли. Видел всю злость, всю боль, всю ревность, которыми сам себя убивал. Видел, как с этим признанием рушится что-то важное.

Но, мать вашу, не между нами. А внутри меня.

Фиалка стояла голая под моим полотенцем, с мокрыми спутанными волосами, с воспаленными после поцелуев губами... И смотрела прямо мне в сердце.

— Повтори, — просипел с нажимом.

Она моргнула. Как-то замешкалась. Заметно распереживалась. Казалось, даже пожалела о том, что сказала.

— Не было. Никого. Только ты, — сказала тихо, а прозвучало громче грозы, которую мы призывали своей страстью.

Мать вашу… Если бы меня можно было убить до назначенного срока, это бы сработало.

В ту минуту я умирал от любви к ней. Впервые это светлое чувство не подкрепляли ни ярость, ни ненависть, ни ревность, ни боль. Чистая любовь, а я умирал.

Схватил Лию. Вдавил в себя, так сильно, что не отличить, где я, а где она. Надрывно задышал ей в волосы, в висок, в губы, рискуя тем самым задушить. Трогал ее. Блядь, как дурной ее гладил.

А потом…

Мои ноги будто подрубило. И я упал перед ней на колени.

Гордость? Воля? Стойкость? Да похуй. Кристаллически.

Это меньшее, что я мог сделать, моля ее о прощении.

— Фиалка… — на этом обращении слова закончились.

Она сжала мое лицо руками.

— Я злилась, потому что ты не ценил того, что стал моим первым…

Вестимо, это было лишь первой причиной. Имелись и другие. Но я не смог дать ей договорить.

Дикая всесокрушающая любовь вынудила меня провозгласить новый обет.

— Я клянусь ценить, если останусь единственным.

Лия дрогнула. Губы ее приоткрылись, словно хотела что-то сказать, но не смогла.

Я ждал.

Ждал этот ответ, как ждет смертник решения суда.

Но Фиалка не судила. Не карала. Не мстила.

Она склонилась ко мне, коснулась лбом моего лба. Закрыла глаза.

И сдавленно выдохнула:

— Останешься.

Я стиснул ее талию.

— Я клянусь, — выдохнул натужно, — что больше не буду сомневаться в тебе.

— Клянешься? — шепчет, водя пальцами по моим скулам.

— Клянусь, — повторяю глухо.

Я обнимал ее. Гладил. Проводил ладонями по спине, по изгибам талии, по ключицам. И чем сильнее ощущал ее тепло, тем ярче осознавал: мне больше не нужно искать правду.

Она здесь. В моих руках.

Поднявшись, накрыл ее рот своим. Тихо-тихо. Словно бы вдыхая свою клятву ей прямо в душу.

Точно помню, что потом