Тебя одну - Елена Тодорова

у нас был еще секс. Я сорвался. Просто не мог насытиться тем, что она только моя. Я брал ее так, будто прогонял свое право через каждую клетку ее тела. Каждое движение — не просто близость, а утверждение, доказательство, вбивание смысла в самое нутро.

Лия выгибалась, дрожала, хваталась за мою спину, будто искала опору в этом, блядь, мире, который трещал по швам от той энергии, что проносилась между нами.

Трахал ее долго. Неистово. Глубоко.

В агонии желания перевернул, заставив встать на колени.

— Ты моя, Фиалка. Без прошлого. Без «до». Без всяких «если». Здесь. Сейчас. Навсегда.

И сорвал последнюю пломбу, распечатав ее сзади.

Сделал это аккуратно, но настойчиво и мощно, чтобы прочувствовала до дрожи и кончила, несмотря на все предыдущие оргазмы. Закрепил свое право. На хрен. На вечность.

Ночью не спал. Думал. О многом думал. Не мог справиться со своими чувствами.

Как я так, блядь?..

Вроде давно принял. Давно стало неважно, что у нее было, только бы дальше со мной. А все равно растарабанила эта информация весь уклад.

Моя. Моя. Моя.

Готов был написать это собственной кровью. Заключить договор с любой силой. Но именно Фиалка приказывала держаться за милосердного Бога.

«Я мечтаю быть единственной…»

Была еще одна информация, которая, являясь ложью, столкнула нас со Шмидт, когда это уже казалось невозможным, а теперь, стремясь стать правдой, покушалась на все то, что мы с таким трудом отвоевали.

Белла.

Было в чем признаться и в чем покаяться. Но вот текст пока не складывался.

Проблема состояла в том, что любовь практически невозможно передать словами. Ее можно было постичь лишь опытным путем. Но я готов был приложить все усилия.

За себя. И за Фиалку.

Лия шевелится. Еще не открывает глаза, а по моей коже уже следует дрожь. Очередной вдох поднимает ее грудь выше, чем это бывает в глубокой фазе сна. Простынь соскальзывает, обнажая острые пики сосков. После этого Фиалка, будто ловя момент, застывает. Чуть смещаясь, вздыхает. И, наконец, тянется ко мне. Тепло ее пальцев невесомо прокатывается по моей ключице и аккуратно соскальзывает на плечо.

Улыбаясь, слегка вздрагиваю.

Лия открывает глаза. Внутри ее зрачков еще теплится сон — насыщенный, волнующий, обволакивающий. Ловлю эту стихию, подгребая Фиалку ближе. Впитывая все ее тепло.

— Доброе утро, — сиплю на ушко.

Ощущаю ответное дыхание на своей коже. Слышу тихий, ленивый вздох. Чувствую, как ее тело, еще расслабленное, доверчиво жмется ко мне. Никакого сопротивления, даже спросонья. Боготворю это.

— Доброе утро, — шепчет в ответ, и этот томный голос поджигает мою кровь.

Скользнув рукой по ее спине, давлю на поясницу. И она поддается, растекается, обволакивает. Прихватываю губами нежную кожу шеи, провожу по ней языком и наблюдаю, как проступают мурашки.

Лия стонет, запрокидывает голову, кусает губы, выгибается, и я, сука, вгружаюсь. Вгружаюсь так, что аж искры по венам.

Накрываю ее рот своим.

Глубоко. Хищно. Владея и заставляя принадлежать.

При всем при этом в действиях нет грубости. Никакой жести. Только голод и потребность за все жизни и все века.

Фиалка мгновенно раскрывается навстречу, но мне этого мало. Сминая ладонью ее затылок, вдавливаю в себя сильнее, вынуждая принять каждый грамм любви, что выстояла почти столько же, сколько весь этот мир. Язык проникает в рот с требовательной настойчивостью, наматывая на себя самый лучший вкус. Я дурею от этой прикормки.

Отрываюсь на долю секунды и тут же снова захватываю. Вонзаюсь в ее губы. Сильнее. Чувственнее. С безумием, которое во мне живет только для нее.

Медленно. Нежно. Триумфально.

Фиалка, трясясь, цепляется за мои плечи, а я врываюсь в ее тело, как она любит пошучивать, молотом Тора. Снова и снова разрушаю границы. Уже не различить, где я, а где она. Свободного пространства не остается. Только общее, пропитанное бешеной и пиздец какой взаимной одержимостью.

— Ли, — хриплю в нее, впиваясь в ее рот так, будто именно там ее душа.

Фиалка судорожно втягивает воздух, но не отстраняется. Напротив, губами жадно ловит мои, цепляет, давит, пробирается вглубь с той же свирепой нежностью.

Я не просто целую. Я вкушаю ее суть.

Я не просто трахаю. Я вынимаю ее из времени.

Все, чтобы оставить здесь — в своих руках, в своей крови, в единстве, которое сотрясает весь этот гребаный мир.

Не для войны.

Для жизни.

Для нас.

Мы умираем. Воскрешаемся.

И находим себя только друг в друге.

35

Владеть твоей душой ценнее,

чем иметь монополию на твое тело.

© Дмитрий Фильфиневич

— Я поеду сама, Дим, — извещает Лия решительно, но мягко.

Пауза. Легкая. Чуть в затяг.

И ход конем — тянется в объятия.

— Нам с Ясмин нужно пообщаться наедине, — добавляет, пока я прогреваюсь, как старая таратайка на морозе.

Медленно, но надежно.

— Снова заговоры против меня? — предполагаю севшим голосом.

Фиалка не просто улыбается. Она слепит. И в районе солнечного сплетения становится так горячо, так сладко, хорошо… Так правильно.

— Никаких заговоров.

Чувствую, как ее пальцы скользят по моей спине. Уже не сбривают. Гладят, будто я пес. Только клички не хватает. Люцифер ведь и правда куда-то делся.

— Что тебе привезти из города? М? — выдыхает мне в шею, пуская по моей коже сетку электричества.

— Себя, — выдаю я, жадно сминая в ладонях ее ягодицы.

Ли розовеет, но улыбаться не прекращает. Смущаясь, такой прикольной становится, не могу не засмеяться.

— Что-о? — крякает, слабо поддавая мне кулачком в бок.

— Ты сейчас смотрела нетипично мило, Шмидт.

— Как дурочка?

Смеемся вместе. Очень легко.

И я рискую.

— Как влюбленная дурочка.

Фиалка сужает глаза, вмиг превращаясь в непредсказуемую и опасную стихию. Несколько долгих секунд, пока внутренности сжимает до гудящей дрожи, гадаю: прикончит ли она меня сию секунду или отложит казнь до вечера.

Ее руки поднимаются. Однако не для того, чтобы попытаться стиснуть мою шею. Красная как клубника, которую она так любит, Шмидт, обхватывает ладонями мое лицо. Пальцы впиваются в щеки — ощутимо, но без злобы. Опять же примерно так Шмидт тискает псарню.

— Ну-ка повтори, — требует с нахальным прищуром, угрожающе, но с той самой фирменной усмешкой.

Пылает при этом так, что клубника замахивается на свеклу.

Я сглатываю, подаюсь вперед… Внутри снова смеет состояться тряска.

— Ты в меня влюблена? — выдыхаю на таких пониженных, что сам себя едва слышу.

Когда-то я уже задавал этот вопрос и был жестко высмеян.

Чего жду сейчас? Знаю ведь, что легко она не дастся.

Все внутри замирает, словно перед взрывом. И я впиваюсь в