Попаданка в тело ненужной жены - Юлий Люцифер

глубоко ошиблось, потом долго путает близость с угрозой.

С Артемом было просто и ужасно: я любила слишком сильно, а он этим пользовался, пока не устал.

С Арденом — сложнее: я не успела полюбить его по-настоящему, но успела исчезнуть рядом с ним, потому что слишком хотела хоть какого-то тепла.

А с Вольфом…

Я резко зажмурилась.

Нет.

Вот именно об этом я и не хотела сейчас думать.

Но сердце — отвратительно непослушная вещь. Если запретить ему один образ, оно тут же начнет раскладывать именно его на части.

Не потому, что я влюблена. Нет. До любви здесь было бы еще слишком далеко, да и сама мысль сейчас звучала бы почти оскорбительно для моего ума.

Потому, что рядом с ним я слишком ясно чувствовала то, чего уже давно не было в моей жизни:

простое уважение,

ясность,

мужское внимание без попытки сразу присвоить,

и ту редкую форму спокойствия, рядом с которой женщине не нужно становиться меньше, чтобы быть рядом.

А это уже опасно.

Очень.

Потому что сердце, которое боится снова, всегда острее всего откликается именно на спокойствие.

Не на страсть.

Не на красивое страдание.

Не на опасную драму.

На то, рядом с чем можно выдохнуть.

И именно выдыхать рядом с мужчиной мне сейчас было страшнее всего.

Эвелина и я

Наверное, именно поэтому в ту ночь Эвелина пришла ко мне не болью, а почти вопросом.

Я не спала. Лежала в темноте, слушала треск дров в камине и все пыталась заставить себя думать о чем угодно, кроме будущего, в котором вообще есть место для чьей-то близости.

И вдруг пришло чувство.

Не картинка.

Не голос.

Как будто кто-то внутри этого тела вспоминал, что значит хотеть тепла — и бояться его одновременно.

Эвелина стояла в коридоре.

Не у Ардена.

Не у свекрови.

Где-то у лестницы.

Мимо проходил мужчина — не муж, не враг, просто один из людей дома.

Он остановился, спросил, не холодно ли ей, и подал плащ.

Ничего особенного.

Мелочь.

Но я почувствовала, как внутри нее тогда вспыхнуло сразу два противоположных чувства:

радость от простой доброты

и стыд за эту радость.

Потому что женщине, которую долго не любят, становится почти неловко от любого нормального человеческого участия.

Она сразу подозревает в себе слабость:

неужели мне и этого уже достаточно?

Я резко села в постели.

Вот.

Вот она, самая страшная рана.

Не сама нелюбовь.

А то, как после нее начинаешь стыдиться даже собственной отзывчивости.

И тогда я поняла:

мое сердце боится снова не только потому, что ему больно.

А потому, что оно слишком хорошо знает, как мало иногда нужно, чтобы оно дрогнуло.

И ему стыдно за эту уязвимость.

Утро после бессонницы

Наутро я вышла к завтраку впервые не в покоях, а в малую боковую столовую.

Не потому, что хотела людей.

Наоборот.

Мне просто нужен был другой воздух.

И, возможно, какая-то часть меня хотела убедиться, что после разговора о браке мир не треснул окончательно. Что дом все еще стоит. Что я все еще хожу по тем же коридорам. Что после очень важных слов жизнь не останавливается.

В комнате было почти пусто.

Только стол у окна, огонь в камине и утренний свет, размытый снегом за стеклом.

Я села, велела подать только чай и хлеб.

Когда принесли чашку, руки почему-то чуть дрожали.

Незаметно со стороны.

Но я-то видела.

Усталость.

Недосып.

И то внутреннее напряжение, которое появляется, когда женщина боится уже не удара, а собственной возможной мягкости.

Я как раз подносила чашку к губам, когда услышала шаги.

Слишком ровные, слишком уверенные, чтобы быть случайным слугой.

Я не подняла головы сразу.

Знала.

Конечно.

— Я могу уйти, — сказал Вольф, остановившись у двери.

Я все же посмотрела на него.

— Это редкое предложение для мужчины. Обычно они гораздо увереннее, что их присутствие должно быть воспринято как подарок.

Уголок его рта едва дрогнул.

— Сегодня вы выглядите так, будто любое лишнее давление может закончиться чьей-то смертью. Я предпочел уточнить.

Я невольно усмехнулась.

И сразу почувствовала, как немного отпускает.

Вот именно поэтому он и опасен.

Потому что рядом с ним я расслабляюсь раньше, чем успеваю решить, хочу ли этого.

— Садитесь, капитан, — сказала я. — Если бы я действительно хотела кого-то убить с утра, вас бы не предупреждали.

Он сел напротив.

Как всегда — без лишней близости, но и не на показной дистанции.

Несколько секунд мы молчали.

Потом он спросил:

— Разговор с Арденом был хуже, чем вы ожидали?

Я опустила взгляд в чашку.

— Да.

— Потому что он все еще врет?

Я подумала.

Потом покачала головой.

— Потому что он наконец перестал врать в одном месте и стал слишком настоящим в другом.

Вольф не отвел взгляда.

— Это иногда больнее.

— Вот именно.

Он кивнул, будто это было само собой разумеется.

И я вдруг устала притворяться чуть меньше, чем обычно.

— Капитан, — сказала я тихо, — вам знакомо это чувство? Когда человек рядом начинает быть нормальным слишком поздно, и от этого уже не легче, а страшнее?

Он помолчал.

— Да, — ответил наконец.

— И что вы с ним делаете?

— Не путаю человеческую правду с правом войти обратно туда, откуда его уже вынесли.

Я закрыла глаза на секунду.

Слишком точно.

Снова.

— Вы невыносимы, — пробормотала я.

— Меня уже предупреждали.

— Потому что я пытаюсь быть собранной, злой, умной, стратегичной, не продавать себя за позднее тепло, не верить Ардену слишком быстро и вообще не превращаться в женщину, которая вечно ждет, что ее выберут. А потом вы приходите и говорите одну-две фразы, после которых все внутри становится как-то… тише.

Вот.

Я сказала это вслух.

Ничего романтического.

Ничего красивого.

Просто правду.

Он замер.

Совсем незаметно со стороны, но я увидела.

— Простите, — сказал он спустя паузу.