Осколки - А. Л. Вудс

какой-либо строительной зоне, не из-за его жилистого телосложения, длинных конечностей и сильного строения лица. Но дай ему в руки любой инструмент, и он знал, как с ним обращаться, лучше, чем некоторые тупые ублюдки, которые работали у меня на жалованье в течение многих лет. Волосы по бокам его головы были слегка выгоревшими, на макушке — длинными, волнистыми. Он откинул копну темно-рыжевато-каштановых волос с поля зрения, его карий взгляд метался между мной и Триной.

Я не мог сказать, был ли он не впечатлен нарядом моей сестры, или у него просто было непроницаемое лицо, но мне все равно хотелось стереть его в порошок. Неужели он не понимал, каких усилий ей стоило этим утром заниматься всем этим дерьмом королевы красоты? Он мог хотя бы сказать ей, что она хорошо выглядит. Вместо этого багрянец обжег его лицо точно так же, как я представлял себе его бледную кожу, когда она увидела солнце без солнцезащитного крема.

Приподняв бровь, я положил руки на талию.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

Он съежился там, где стоял, и я представил, как его яйца втягиваются внутрь от страха.

— Вообще-то, да, — он выпрямился, покупая себе еще два дюйма, которые потерял из-за сутулости. Потирая затылок, он начал говорить: — Я просто...

— Ты просто? — я перебил, наклонив голову в его сторону.

Он поджал губы, выглядя таким же жалким, каким, я был уверен, он себя чувствовал. Если бы не мое гребаное настроение, я бы пожалел его.

— Шон, — подсказала Трина, ее губы растянулись в натянутой улыбке, которая не коснулась ее глаз, подтверждая, что она хотела убить меня.

Адам бросил на нее беспомощный взгляд. Я шагнул к нему, наблюдая, как на его лице отразилась настороженность. Он напрягся от моего прикосновения, когда я похлопал его по плечу.

— Мы поговорим об этом позже, малыш.

Я сжал его так сильно, что мне показалось, я услышал, как хрустнули его кости. С другой стороны, возможно, это просто из-за того, что он вспомнил как дышать.

Прямо сейчас у меня не было времени на свидания с Триной или на роль суррогатного отца-защитника. Прямо сейчас у меня были другие проблемы, с которыми нужно было разбираться, и модерировать ее потенциальных бойфрендов было не той еблей, которую я был готов дать.

— Ты придурок, — прорычала Трина, когда подошла ко мне, следуя за мной, когда я направился к открытой входной двери.

— И тебе следовало бы знать, что лучше не срать там, где ты спишь, — надменно парировал я.

— Пока даже ничего не произошло, — ее дыхание было тяжелым, когда она спускалась за мной по ступенькам крыльца в конец кольцевой подъездной дорожки, где был припаркован Дуги. — Кроме того, у Дуги и Пенелопы все получилось.

Я скосил глаза в ее сторону, мои ноздри раздулись. Как будто я нуждался в этом гребаном напоминании.

— Ключевое слово было — пока, Трина, и не сравнивай свое дерьмо с их.

Она надулась на меня, скрестив руки на груди.

— Ты не должен был так с ним обращаться.

Я со смехом откинул голову назад, мое тело наклонилось в такт повороту подъездной дорожки, когда я приблизился к тому месту, где стоял Дуги. Вопрос в его зеленых глазах метался между мной и Триной, пока он наблюдал, как моя сестра преследует меня с необузданной сдержанностью.

— Ты полностью унизил его.

Я отмахнулся от нее.

— С ним все будет в порядке.

Если это было худшей частью дня Адама, я завидовал.

— Ты не можешь просто читать людям "бунтарский акт", когда захочешь, Шон.

Шаги Трины стихли, остался только мой хруст по подъездной дорожке, пока я не сбавил темп. Я услышал, как она фыркнула, прежде чем ее твердые шаги затихли на обратном пути к дому. Я посмотрел в небо, не обращая внимания на веселые возгласы Дуги, доносившиеся с подъездной дорожки. Зарывшись обеими руками в свои взъерошенные волосы, я застонал. У меня было недостаточно дерьма, с которым нужно было разбираться?

Мне одновременно дважды за четыре часа удалось вывести из себя мою сестру, и, судя по тем украдкой бросаемым взглядам, которые я продолжал бросать на свой мобильный, на который не поступало никаких новых звонков или сообщений, я начинал думать, что моя девушка не собиралась когда-либо говорить мне правду. И почему я должен ожидать от нее чего-то другого? Это дерьмо было настолько укоренившимся в культуре ее происхождения и ее личности. Начинало казаться, что дети из ее южного кармана узнали о ценности лжи еще до того, как сделали свои первые шаги, настолько это было врожденным.

Неожиданно, но я был безнадежно влюблен в нее. Слепо и безответно влюблен, полностью и бесповоротно оттрахан с обоих концов. Я мог переварить многое: нерешительность Ракель перед тем, как сказать мне в ответ эти три слова, ее нежелание принять мое приглашение переехать ко мне задолго до того, как это было бы уместно... Черт, даже ее предпочтение сырых блинчиков — мерзость сама по себе.

Но чего я не мог стерпеть, так это ее склонности что-то скрывать от меня.

Я позволил ей поверить, что она одурачила меня, заставив купиться на ее дерьмо этим утром, пустившись с ней в легкую игру в шутки и сексуальные намеки в надежде вывести ее из себя. Я почувствовал диссонанс в ее действиях. Она проделала примерно такую же хорошую работу по сдерживанию моих подозрений в течение последних двадцати четырех часов, как и в попытке скрыть хакерскую работу Кэша по взлому. Накануне вечером она гоняла свой ужин по тарелке, вовремя откусывая кусочки только тогда, когда я смотрел. Она улыбалась в нужное время, смеялась по команде и завязала непринужденную беседу с Триной. Я должен был отдать дьяволу должное. Если бы на ее месте был кто-то другой, я бы купился на этот спектакль.

Но она была сама не своя, и это заставляло меня нервничать.

Эта мысль терзала меня с безжалостной жестокостью, и когда я подумал, что смогу вытрясти из нее признание, она жестоко ответила мне взаимностью. Это была не первая ее поездка по кварталу, но я был первым человеком, который по-настоящему заботился о ней настолько, чтобы захотеть узнать, что, черт возьми, происходит. Сначала я думал, что это был стресс из-за ситуации с ее квартирой, и полагал, что осознание того, что у нее все еще будет убежище у меня, уменьшило бы ее беспокойство, но стало совершенно очевидно, что суть ее беспокойства была совсем не в этом. На самом деле, казалось, она