Прачка на краю реки - Меган Шейд

Я тру виски.

— Нет. Дело не в этом. Просто… — я умолкаю и делаю глубокий вдоха.

Какая-то часть меня жаждет искренности с ним. Ранее мне уже было легче от того, что я призналась, как именно сбежала от реки. Поделиться с кем-то наболевшим — это приятно, и мне хочется рассказать ему, как сильно меня преследуют те редкие крохи памяти, что удается удержать.

— Крики вернулись, — качаю головой я. — Я думала о них. О тех людях, которых убила.

Он откидывается назад, изучая меня так, будто удивлен моей готовности к откровенности.

— Ты часто о них думаешь?

— Каждый день, — отвечаю я, хватаясь за подол платья и водя пальцами по ткани, лишь бы не смотреть на него.

Там зияет дыра, которую я все никак не соберусь заштопать, избегая необходимости снова просить Бреннен вернуть мою иглу. Она стала настолько большой, что в нее теперь пролезают четыре пальца, и латать ее нужно срочно.

— Я… эм… Могу я получить свою иглу обратно? — спрашиваю я, приподнимая край с пробоиной. — Ты говорил, что если она снова понадобится, стоит только попросить. Кажется, этот момент настал, — лепечу я, сбиваясь.

Сама не понимаю, почему его присутствие заставляет меня чувствовать себя такой неуверенной. Словно каждое мое движение и слово — сплошная неловкая нелепость.

Он в упор смотрит на прореху, и единственное движение — это мерный подъем и опускание его груди. От его молчания в желудке снова начинает пузыриться тревога, и я спешу заполнить пустоту:

— Видишь ли, когда у тебя всего один наряд, о нем приходится заботиться. Но я знаю, что делаю. Я запросто ее починю. Только надо сделать это сейчас, пока она не разошлась еще больше и…

— Ты правда носила это платье целых сто лет? — перебивает он.

Я провожу пальцами по изношенной ткани.

— Ага. Думаю, тут замешана какая-то магия — она не дает ему окончательно истлеть. Но зашивать все равно приходится.

Он смотрит на разноцветные заплатки из ниток, которыми усеяна вся юбка — все прилажено из того, что удалось найти. На долгий миг его взгляд отрывается от меня и падает на его собственную руку. На тот самый порез, о котором у меня так и не хватило смелости спросить снова. Он выглядит нарочитым, особенно теперь, когда поверх старого шрама лег новый — свежий, которого еще не было, когда он уходил в свою палатку прошлой ночью.

Он на секунду прикрывает глаза, челюсти напрягаются, а затем он запускает руку в голенище сапога и вытаскивает оттуда сверток ткани. С моих губ срывается смешок.

Его глаза округляются, а затем сужаются.

— Что?

— Ты серьезно прятал иглу у себя на теле? — спрашиваю я, разворачиваясь к нему лицом и делая вид, будто зажимаю между пальцами иглу и мечу ее в него, как дротик. — Боялся, что я тебя ею зарежу? Разве ты не Ан-Архей?

Он пронизывает меня взглядом.

— Я думал, ты попытаешься, — ворчит он, перебрасывая узелок через костер.

Я не упускаю из виду его выбор времени. Не думаю, а думал. Это слово укутывает меня теплом, словно кокон.

Я поднимаюсь, подхожу к своему камню-подушке, приподнимаю его и достаю сверху катушку ниток. Бреннен снова следит за мной взглядом, и я демонстрирую катушку.

— Боишься, что я тебя удавлю ею? — спрашиваю я, и в уголках его губ пробивается усмешка.

Мое сердце пропускает удар, а шею заливает горячая волна. Мысленно крою себя последними словами, сгорая от стыда. Можно подумать, мужчины никогда в жизни на меня не смотрели — судя по тому, как мое тело реагирует на полуулыбку. Да и не полуулыбку вовсе. Так, едва уловимый намек, настолько мимолетный, что я вполне могла его и вообразить.

Хотя, если честно, дело вовсе не в том, что на меня смотрит мужчина.

Дело в этом мужчине. Румянец вспыхивает с новой силой.

— Думаю, я переживу пару метров ниток, — бросает он, переворачивая страницу, и я испытываю искреннюю благодарность за то, что он больше на меня не смотрит.

Я стараюсь не обращать на него внимания, зашивая дыру темно-фиолетовой нитью — она резко выделяется на фоне бежевой ткани моего платья.

— Сколько именно ты здесь провела? — спрашивает Бреннен, устраивая книгу на коленях. Когда я поднимаю глаза, он снова разглядывает меня, и я гадаю, что же он пытается отыскать. С самого прихода сюда он часами пялится на меня, словно на сложную головоломку, которую никак не может разгадать. Я снова утыкаюсь взглядом в подол, не выдерживая его пристального внимания. От этого взгляда мне делается не по себе — будто я обнажена перед ним. Словно он способен просветить сквозь мою одежду и кожу прямо до самого костного мозга.

Я прерываю шитье и приподнимаю край юбки.

— Видишь это? — спрашиваю я, показывая ему ряд крошечных стежков по краю. — Я делаю по отметке каждую зиму. Я пережила здесь сто три таких зимы.

Бреннен уставился на стежки.

— А сколько тебе было лет, когда тебя сюда сослали?

Молода. Это слово вырывается само собой, вместе с волной неожиданных эмоций. У меня впереди была целая жизнь, и в то же время я так мало успела сделать.

— Двадцать три, — я делаю еще несколько ровных стежков через прореху. — Но я перестала стареть, когда началось проклятие.

Его брови хмурятся, он кивает и подается вперед.

— Выходит, ты застала Эпоху.

Мои руки замирают, а по спине пробегает мороз. Я не ожидала, что его мысли свернут туда, и все же это вполне закономерный вопрос.

— Застала, — шепчу я. — Об этом ты читаешь?

Он закрывает книгу.

— Отчасти. Что ты помнишь из того времени?

Я колеблюсь. Не самое приятное воспоминание, но это еще один ответ, который я могу ему дать.

— Все началось ночью. Я видела существ, летевших по небу. Сначала всего несколько. Потом сотни. Броллахамы6 выкапывали себя из-под земли, а Ку-ситхи7 носились по лесу стаями, не переставая ворчать и выть.

— Они причинили тебе вред? — спрашивает он. На его руках белеют костяшки пальцев, так крепко он сжимает книгу.

— Нет, — отвечаю я. — Не знаю почему, но меня они не трогали. Я видела их, но не уверена, что они видели меня. Всё было точно так же, как с Лолли. Они никогда не переступали мои границы. Наверное, чары удерживали их снаружи. Но однажды я встретила бодака8. Сморощенный, старый, с жидкими седыми волосами, чернильно-черными глазами и корявыми когтями