Прачка на краю реки - Меган Шейд

Какой такой? — проносится в голове. Сердитый? Грозный? Я даже не активировал свой дан ужаса. Она понятия не имеет, каким страшным я могу быть, если захочу.

— Ладно, — бросаю я и тяжело опускаюсь спиной на бревно.

Она оставляет камень в покое и начинает шарить по земле в поисках других. Набирает несколько штук и принимается выкладывать из них каменную пирамидку — каирн. Проходит несколько мгновений, прежде чем она вновь обретает дар речи: к тому моменту башенка из камней вырастает уже на семь уровней в высоту.

— До того как я убила тех людей, у меня не было цепи.

Предвкушение покалывает плечи. Одно-единственное предложение дает мне больше информации, чем я узнал за всё время пребывания здесь.

— У меня, конечно, были границы внутри этой долины, но простирались они гораздо дальше. Подойти к Загробному миру так близко, как сейчас, я не могла, зато мне разрешалось подниматься вон туда, за поворот, — она указывает вверх по течению. — Я могла углубляться в лес, до самого подножья каменистого хребта.

Я убираю каждое слово в свою мысленный закрома.

— Ты никогда не переступала границы?

Она усмехается.

— Я пыталась, но не могла. Они защищены чарами Судеб: даны вырезаны прямо на стволах ножами, обмакнутыми в мою собственную кровь. Кажется, это связывает мою жизненную силу с самой долиной — моя кровь пропитывает деревья, уходит в их корни и в саму землю. Я чувствовала эту связь каждый раз, когда подбиралась слишком близко к черте. И все равно это было чудесно, — произносит она с неожиданной тоской. — По сравнению с теперешним — во всяком случае. Моя постель была мягкой, полной мха, сколько смогла бы собрать. Я могла охотиться. Следовать за рыбой и смотреть, как птицы летают над лесом.

Она замолкает, а ее взгляд случайно падает на противоположный берег реки.

— Однажды разразилась буря. Ветер был такой силы, какой я отроду не видывала. Деревья вырывало с корнями и перебрасывало через всю реку. На одном из них держалась охранная руна. Я почувствовала это, когда граница рухнула. В груди что-то оборвалось, и в одно мгновение я оказалась свободна. Я не думала ни о чем. Не предполагала, что побег из долины обойдется мне так дорого. Что это приведет ко всему этому ужасу, — ее глаза стекленеют, когда она указывает на берег и тяжелую цепь.

— Барьеры, закрывающие Загробный мир, устояли, так что я нашла упавшее дерево и проскользнула через брешь. Угнала лошадь и мчалась вперед, пока не выбилась из сил. Я была так голодна и так боялась не найти укрытия. Думаю, в глубине души я знала, что от Судеб не убежать. Не навсегда, — она умолкает, обрывая фразу на полуслове.

— Что было дальше? — спрашиваю я тихо, стараясь не нарушить ее хрупкий транс.

Она закрывает глаза, и я гадаю, не слышит ли она сейчас те самые крики.

— Помню, как заснула, прислонившись к дереву. А потом — ничего. Ничего, пока в моей руке не оказался нож, а пальцы не обагрились кровью, когда я полоснула им по чьем-то горлу.

Мой пульс сбивается, во рту пересыхает.

— Ты сбежала не для того, чтобы кого-то убивать? — уточняю я.

Она морщится.

— Нет. Я никогда, ни за что не пожелала бы прервать чью-то жизнь. Но это не отменяет факта: я это сделала. Погубила столько людей. Я все еще чувствую спину той женщины прижатой к своей груди. Холод рукояти кинжала в руке, — она содрогается, и лицо ее бледнеет. — Резать горло совсем не так, как кажется со стороны. Это не гладко, требуется на удивление много сил. Это ощущение преследует меня по пятам. Я выронила кинжал, как только поняла, что натворила, и попыталась ей помочь, но было уже поздно.

Меня мутит от слов Беи. От ее описания того, каково это — оборвать не просто чью-то случайную жизнь, а жизнь Марсайли. В глазах начинает двоиться, в голове шумит, словно я бреду сквозь густой туман, окутавший проклятую долину.

— Ты не можешь объяснить, почему ты их убила, потому что сама не знаешь. Ты не помнишь, — эти слова срываются с губ скорее как утверждение, чем как вопрос, хриплым шепотом, обращенным почти к самому себе.

Может ли то, о чем она говорит, оказаться правдой? Неужели она действительно не выбирала ничьих смертей?

Сердце колотится в груди, оплетенное неизвестным мне доселе чувством. Не растерянность. И не сожаление со стыдом, а странная, удушающая смесь их всех, крепнущая с каждой секундой. И впервые с тех пор, как она забрала его, я жалею, что лишился своего дана правды.

— Но причина все-таки есть, — произносит она, обхватив себя руками за плечи, будто пытается удержать разваливающееся на части тело. — Что-то со мной не так, Бреннен. Я просто не понимаю что. Я никогда не хотела никому причинять боль. Никогда. И все же, стоило мне перестать быть привязанной к этой реке, как все именно так и случилось. Быть может, проклятие, сковавшее меня здесь, отравило мою душу. Или она была испорчена еще задолго до этого. Может быть, у побега с этих берегов куда более страшные последствия, чем говорили девы Судьбы.

— Вот почему ты жаждешь смерти, — произношу я срывающимся голосом, и она наконец поднимает на меня глаза, одаривая печальной улыбкой.

— Да. Именно так. Я же говорила: я не хочу никого ранить, и это чистая правда. Но я не хочу и оставаться здесь, проживая жизнь в вечном стыде, когда вина выедает меня изнутри. Никто не должен жить вечно. Вечно страдать. Мне бы хотелось думать, что перед уходом я сумею отдать свой долг Верховной Богине. И что там, в Загробном мире, я наконец обрету покой, которого мне никогда не сыскать здесь.

Мои мысли несутся вскачь, и в защитном щите моей ярости появляются первые тонкие трещины.

Когда она снова отворачивается, ее глаза наполняются слезами.

— Этого достаточно, чтобы утолить твое любопытство? Ты перестанешь расспрашивать меня о той ночи? — спрашивает она, сглатывая слюну.

Она из последних сил старается не заплакать, удержать слезы на ресницах. Губы начинают дрожать, и она плотно сжимает их.

Я киваю, чувствуя: если надавить сильнее, я больше ничего от нее не добьюсь. Не сейчас, когда она выглядит такой надломленной и уязвимой. Когда она действительно словно бы ничего не помнит. О чем ее вообще спрашивать? Жалеет ли она о содеянном? И так ясно, как день, что жалеет. Что отдала бы все, чтобы повернуть время вспять.

Трещины в моей решимости расползаются дальше, пуская