Прачка на краю реки - Меган Шейд

— Просто возьми, — рявкаю я. — И на этот раз оставь себе.

Я вкладываю в голос как можно больше властности, заставляя его звучать как приказ и добавляя в каждое слово достаточно яда, чтобы она уловила скрытое предостережение. Я не хочу, чтобы она спорила или благодарила меня. Не желаю продлевать этот момент слабости ни на секунду. У меня входит в привычку раздавать ей одеяла, и я не хочу разбираться в причинах.

— Ладно. Т…

— Спокойной ночи, — резко бросаю я, обрубая любые разговоры.

В ее глазах на мгновение мелькает боль, когда я отворачиваюсь, но мне все равно. Не может быть иначе. Я поступил так, как велит моя честь. Как поступил бы любой порядочный мужчина, не более того.

Я рывком натягиваю одеяла на плечи, кутаюсь поплотнее, чтобы задушить на корню любые мысли о том, почему меня вообще волнует ее холод, и пытаюсь уснуть.

Но покоя нет. Я ворочаюсь с боку на бок, а в желудке оседает уже совсем другая тяжесть. Куда худшая, чем вина за замерзающую Бею, потому что — как ни больно в этом признаваться — я не могу отрицать: Прачка вызывает у меня отклик. И дело не только в той ярости, с которой я сюда явился, хотя она все еще тлеет на дне души.

Дело в сочувствии. В жалости. В эмоциях, которых человек, убивший Марсайли — или кого-либо еще, — абсолютно не заслуживает.

И все же, как я ни стараюсь, вытравить их не получается.

Жалость смешивается с яростью. Отвращение грызет изнутри. Память о Марсайли заслуживает большего.

Я закрываю глаза, мысленно умоляя обет на ладони вспыхнуть. Заставить меня почувствовать ту спасительную боль, что вновь разожжет жажду мести, но ничего не происходит. Пустота издевается надо мной, и прежде чем я успеваю осознать это, рука сама тянется к кинжалу. Я сажусь, уставившись в темноту, где у костра спит Прачка. В полумраке ее толком не разглядеть — голову тоже укутало одеялом, — но это неважно. Она там. Объект моей мести.

Я ей ничего не должен, и об этом нельзя забывать.

Я полосую лезвием по старому рубцу, знаменующему нерушимый обет, шепча беззвучное извинение Марсайли, пока острая боль пронзает ладонь. Этот укол жжения успокаивает бешеный стук сердца, возвращая опору под ноги. Я дал этот обет не просто так. И слишком хорошо знал, чем грозит его невыполнение.

Я могу сочувствовать женщине за пологом моей палатки, но как иначе? Я человек чести, а она — сломанная душа. Красивая, но сломанная.

Быть может, за век наказания она и изменилась, но это не меняет того, что мне предстоит сделать.

Я не нарушу свой обет.

Я не могу его нарушить.

33 БРЕННЕН

Я выбираюсь из палатки на рассвете с окрепшей решимостью. Последние дни я явно запустил свои обязанности и перестал собирать информацию. Боль и свидетельства чужих страданий позволили отвлечь меня от главной цели — от моего обета, который теперь должен измениться.

Если я собираюсь покончить с Прачкой — а я сделаю это, — мне необходимо понять, как именно она изменила свою нить. Почему она убила Марсайли и ее родных? Я больше не позволю ей скрывать от меня причины ее наказания.

Ведь именно за этим я сюда и пришел. Именно ради этого я потратил шесть лет на ее поиски, и я обязан самому себе и Марсайли заставить ее во всем признаться: и в том, что она сотворила, и в том, почему.

Свежий шрам на ладони саднит, когда я сжимаю флягу и делаю глоток. Я упиваюсь этой болью, цепляюсь за нее и прячу это жжение глубоко в груди. Это ровно то, что было мне нужно. Физическое напоминание о том, зачем я здесь и что я должен сделать. Напоминание об агонии, которую принесла мне Прачка.

Я поворачиваюсь, готовый потребовать ответов, но каменею, едва заметив ее. Жжение в шраме сменяется глухой болью, которая расползается по всей ладони; вид ее действует на меня так же, как сильный нажим на старый, глубокий си ушиб. Она сидит у костра и рисует на влажной земле. Крошечные крупинки грязи прилипли к щекам и застряли среди веснушек — судя по всему, она была настолько поглощена рисунком, что даже не заметила брызг. В лучах утреннего солнца она выглядит прекрасной, а ее растрепавшиеся рыжие волосы заплетены в свободную косу, хотя выбившиеся пряди небрежно обрамляют лицо.

Я ненавижу себя за эту мысль, но она приходит сама собой, обрушиваясь на меня, словно неистовый, внезапный порыв ветра. За ее ухо засунут яркий фиолетовый болотный цветок, и когда она поднимает на меня глаза, ее взгляд теплеет, а вокруг уголков глаз собираются лучики морщинок. Она улыбается, но улыбка тут же сползает с ее лица, стоить ей заметить мою окровавленную руку.

— Что случилось? — спрашивает Беа, поднимаясь на ноги и протягивая руку, чтобы рассмотреть свежий порез. Я напрягаюсь, и она замирает на месте, но ее глаза полны такого искреннего участия, будто она сама чувствует эту боль.

— Ничего.

Ее брови хмурятся.

— У меня осталась кора ивы…

— Нет.

Я сцепляю зубы. Мне нужна эта боль. Она необходима, чтобы заглушить ее неожиданную доброту. Ее красоту.

Это слово вновь всплывает в голове из ниоткуда, и я широко растопыриваю пальцы, намеренно натягивая кожу на шраме. Корочка трескается, между пальцами просачивается кровь и капает на речной берег, а по стянутой линии расползается новая волна боли.

Ее брови снова сходятся от тревоги.

— У меня есть и повязки, — продолжает она. Ее слова выбивают меня из колеи, подтачивая решимость, которую я только что укрепил, и грозят расколоть ее вдребезги. Она снова проявляет заботу. — Волки…

— Я не боюсь волков, — почти рычу я, опуская подбородок.

Она сглатывает, сузив глаза. Вина грозит вырваться наружу из того тайника, куда я загнал ее вчера вечером, но я безжалостно давлю ее каблуком. Я не позволю себе чувствовать угрызения совести за свой гнев. Он праведен. Но что еще важнее — он оправдан.

— Почему ты сегодня такой злой? — нерешительно спрашивает она. — Если я сделала что-то не так…

Я стискиваю зубы. Если она сделала что-то не так… Она убила моих близких. Вот что она сделала.

Но она этого не помнит, — шепчет тихий голос в моей голове. Или помнит? Меня сводит с ума мысль о том, что я до сих пор толком не знаю, какими именно знаниями она обладает. Что она скрывает от меня намеренно.

Но