Прачка на краю реки - Меган Шейд

Одно лишь упоминание еды заставляет мой живот снова заурчать; я прижимаю к нему руку, чувствуя, как стыд и неловкость нарастают с новой силой.

— Я не могу…

— Ох, брось, — отмахивается она. — Заходи давай. Перекусишь со мной. Я тут немного увлеклась выпечкой, у меня столько всего, что я и половины съесть не смогу, как ни стараюсь. — Она исчезает из поля зрения, и секунду спустя входная дверь распахивается настежь. — Иди же, иди. Нечего холод в дом пускать.

Мои ноги движутся сами собой — ее доброжелательный голос звучит слишком хорошо, чтобы сопротивляться. Пряча за спиной испачканные руки, я переступаю порог. В ее доме тепло. И не только от печи — само убранство дышит любовью и заботой. На каминной полке лежит лента для хэндфастинга, а на столе стоят расписанные вручную вазы и подсвечники.

Я тревожно озираюсь по сторонам, выискивая хоть что-нибудь опасное. Хоть намек на то, что может причинить ей вред. Меньше всего на свете мне хочется стирать одежду этой женщины.

— Здесь кто-нибудь есть? — осторожно интересуюсь я.

— Ой, нет, — отмахивается она, направляясь к столу. — Только я.

Мое сердце падает куда-то в желудок, и я на секунду зажмуриваюсь, спасаясь от боли осознания: именно ее смерть мне предстоит омывать, когда это видение неизбежно подойдет к концу. Я сцепляю руки за спиной. Стоит ли мне сказать ей? Предупредить?

Нет, — быстро решаю я. Это была бы настоящая пытка — знать, что тебе суждено умереть. Но, может быть, если я пойму, что именно ее убьет, я смотрю суметь это предотвратить?

— Голодна? — спрашивает она, пододвигая ко мне большой кусок теплого хлеба с крупной солью и свежевзбитым маслом.

Я инстинктивно тянусь вперед: голод берет верх над здравым смыслом и над только что зародившимся планом. Ее глаза падают на мои руки.

Я замираю.

— Ты ранена? — спрашивает она, хмуря брови. Она делает шаг ближе, внимательно разглядывая мои пальцы.

Сердце колотится в груди.

— Нет. Я… — в голове вихрем проносятся мысли в поисках хоть какого-то объяснения. — Я красила нитки пару дней назад. Ярко-красной краской из ягод рябины. Похоже, она въелась в кожу.

Она понимающе улыбается, и уголки ее глаз покрываются лучиками морщинок.

— С каждым случается. Хотя… — она снова хмурится, наклоняясь ближе, — никогда не видела, чтобы краска оставляла такие следы.

Я неловко смеюсь и откусывающий кусок. Стоит мягкому, свежему хлебу коснуться языка, как я едва слышно стону от удовольствия.

Я стараюсь есть не спеша, вести себя вежливо, но дикий голод берет свое. Я отрываю зубами огромный кусок, а затем еще один.

— У тебя неприятности? — спрашивает она, прищурившись, и протягивает мне второй кусок.

Из-за набитого рта я не могу ответить и просто качаю головой.

— Значит, просто голодна? Что ж, с этим я могу помочь. И не только с этим, если хочешь, — говорит она. — Знаю, сейчас тяжелые времена для всех, особенно с приближением Эпохи. Может, Судьбы привели тебя сюда не просто так.

Она и понятия не имеет.

Я проглатываю еду.

— Я… эм… я просто прохожу мимо. Я здесь ненадолго, — бросаю я, бросая взгляд по ее уютной кухне. Ничего необычного, кроме… На столе лежит большой нож, и его острие опасно свисает с края. — Эм… спасибо за твою доброту, но можно я переложу этот нож в мойку? Я ужасно неловкая. Не хотелось бы на него упасть.

Она склоняет голову набок, оценивающе разглядывая меня, и я жду, что она велит мне убираться. Поймет, что на моих руках вовсе не краска, и что меня странно сильно тревожит этот злосчастный нож.

— Нож? — переспрашивает она, оборачиваясь. Ее лицо расслабляется. — Ты права. Опасно лежит, правда?

Она отодвигает его ровно так, как я просила, и я заставляю плечи опуститься.

— И все же подумай о том, чтобы остаться погостить, — продолжает она. — Моя сестра недавно вышла замуж. Родители уже ушли, и, если честно, мне частенько бывает одиноко. Я бы не отказалась от компании на какое-то время.

Я одариваю ее мягкой улыбкой и киваю. Я знаю, что не смогу остаться, но если бы это было возможно, пожалуй, это прекрасное место, чтобы спрятаться от всего мира.

— Что ж, — она хлопает в ладоши. — Давай-ка снимем с тебя эту мокрую одежду, — говорит она, направляясь к платяному шкафу. — Нельзя же мерзнуть в сыром платье, верно?

Стыд жжет мне щеки.

— У меня нет другой одежды, — говорю я, хотя все равно иду за ней, не переставая сканировать маленький домик в поисках скрытой угрозы.

Она отмахивается.

— У меня тут завелось немного монет, — говорит она, поднимая брови так, словно делится секретом. — Одного из наших повысили, и его семья делится удачей со всей деревней. Я потратила деньги на новые платья.

Она расправляет подол своего нежно-голубого наряда.

— Нравится?

— Очень красиво, — отвечаю я, оценивая богатство ткани. Это мой любимый цвет, почти лиловый, яркий и жизнерадостный.

— На прошлой неделе я сшила три штуки.

Она подходит к буфету и достает тяжелое зеленое шерстяное платье с золотой вышивкой по горловине и рукавам.

— Можешь забрать это, если хочешь. Мне оно так и не подошло.

Она протягивает его мне, и я беру вещь в руки. Сама не знаю, почему меня так поражает тяжесть ткани, опустившейся мне на ладони. Я ведь уже задевала стол в том видении с собакой. Касалась мужчины в паבе, но все равно каждый раз удивляюсь, когда меня тут же не утягивает обратно к реке.

— Уборная в конце коридора, — кивает она в сторону прохода.

Я направляюсь туда, но по пути останавливаюсь, чтобы отодвинуть тяжелое пресс-папье, оказавшееся слишком близко к краю каминной полки. Рядом стоит рамка с фотографией — мужчина и женщина с сияющими от счастья лицами. От этого зрелища начинает саднить сердце. Я аккуратно вешаю платье на спинку дивана и беру в руки снимок, чтобы рассмотреть его поближе.

— Ты сказала, что твоих родителей больше нет. Это они? — спрашиваю я, разглядывая маленькую овальную картинку. Пара выглядит невероятно влюбленной: их улыбки лучатся, а пальцы переплетены. В горле застревает ком. Я мысленно перебираю одежды, которые мне доводилось стирать, пытаясь отыскать в памяти их лица.

— Ага. Лучших родителей и сыскать нельзя было, — с грустью отзывается она. — Умерли пару лет назад. От тяжелой лихорадки.

— Я сочувств… — мир кренится, в голове мутится, и меня внезапно рывком утягивает назад к реке.

Я отшатываюсь, когда перед глазами вновь проступает моя долина. Лицо Бреннена оказывается пугающе близко — его глаза прожигают меня насквозь. Между нами всего один вдох; теперь отчетливее видна темная