Метка сталкера - К. Н. Уайлдер

— А ты без дела не сидела, не так ли? — шепчу я, и в груди что — то сжимается — нечто среднее между восхищением и тревогой.

Она неумолима, как собака, вцепившаяся в кость. Я не могу решить, делает ли это её храброй или глупой. Или и тем, и другим. Вероятно, и тем, и другим. Определённо и тем, и другим.

Я уже собираюсь отойти, когда мой взгляд замечает вторую доску. Меньшую, пристроенную в углу, словно нечто второстепенное. Или секрет.

Ричард Блэквелл смотрит на меня из центра этой доски. Солидные седые волосы, холодные глаза, улыбка президента компании. Человек, который финансирует половину политиков Бостона, а второй половиной владеет.

Фотографии его особняка, его расписания, его известных знакомых. Стрелки, связывающие его с подозрительными смертями, с пропавшими без вести, с засекреченными судебными делами.

Я подхожу ближе, пульс учащается. Почему она расследует Блэквелла? Нет очевидной связи с делом Галерейного Убийцы. Это что — то другое.

Я пробегаюсь по её заметкам. Фразы бросаются в глаза. «Дело отца...» «Возможная связь...» «Коррумпированный капитан полиции...»

Мои пальцы замирают над краем фотографии, заправленной под другие. На снимке молодой Блэквелл пожимает руку полицейскому перед зданием ратуши.

Я снимаю на телефон всю её доску расследований.

Её стол — это зона контролируемой катастрофы. Блокноты, испещрённые аккуратным почерком. Полицейский сканер. Три пустые кофейные кружки. Ящик, заполненный — я открываю его — одними шоколадками, рассортированными по... типу эмоционального кризиса? Надписи заставляют меня замереть.

— «Баунти… на грани срыва»... «Сникерс… на случай дедлайна»... «Киткат… когда убийца уходит от правосудия»? — читаю я, и на моих губах появляется улыбка.

Что это за женщина?

Я перехожу на её кухню. Холодильник при открытии являет собой кулинарный кошмар. Энергетические напитки. Полусъеденные контейнеры с китайской, тайской и индийской едой на вынос. Тревожное количество плавленных сырков. Соусы с сомнительными сроками годности.

Ни единого овоща в поле зрения.

— И как ты до сих пор жива? — бормочу я. В моём холодильнике — контейнеры с едой, рассортированные по соотношению макронутриентов и срокам годности.

Далее — ванная. Стандартные туалетные принадлежности. Баночки с рецептурными препаратами — снотворное и антациды. Учитывая её диету, неудивительно. В душе дорогой шампунь, но дешёвый гель для душа. Приоритеты.

Наконец, её спальня. Я замираю на пороге, осознавая, что переступаю черту другого рода. Наблюдение — это одно. Клиническое, отстранённое. А это кажется более... интимным.

Её кровать не застелена, простыни скомканы, словно она и во сне сражается. Я подхожу медленно, чувствуя, как учащается пульс. Не давая себе времени передумать, я наклоняюсь и глубоко вдыхаю там, где её голова лежит на подушке.

Розы и пионы.

На мгновение — всего на мгновение — я представляю её там. Тёмные волосы рассыпаны по подушке. Член дёргается. Я выпрямляюсь, встревоженный своей реакцией.

Я здесь, чтобы оценить угрозу, а не... что бы это ни было. Соберись. Ты профессионал, а не подросток с проблемами границ и черезчур активным воображением.

Камеры нужно разместить оптимально.

Я достаю из кармана куртки три беспроводные миниатюрные камеры. Каждая меньше кнопки, лучше любого коммерчески доступного аналога, с улучшенной работой при слабом освещении и активацией по движению для экономии заряда.

— Давай познакомимся как следует, Окли Новак, — шепчу я, перекатывая её имя во рту, словно дорогой виски.

Первая камера должна охватывать её доску расследований. Я нахожу идеальное место на книжной полке напротив стены, между двумя книгами о реальных преступлениях в твёрдом переплёте. Я выравниваю её, затем проверяю угол на своём телефоне. Идеальный обзор обеих досок.

— Какие связи ты найдёшь дальше? — размышляю я вслух. Её методология завораживает. То, как она отслеживает Галерейного Убийцу, показывает интуицию на грани сверхъестественного. Если она продолжит в том же духе...

Я отмахиваюсь от этой мысли и перехожу к установке второй камеры. Гостиная требует более широкого охвата. Мне нужно видеть каждого посетителя, каждый разговор. Я нахожу на потолке датчик дыма, вскрываю его и помещаю камеру внутрь. Поле зрения камеры охватывает всю основную жилую зону, включая входную дверь.

Теперь самое интрузивное размещение (примечание: технический термин оставлен намеренно для подчеркивания склада ума Зандера, ведь он убеждает себя, что он на работе). Я снова стою в дверях её спальни, нервно переминаясь. Я наблюдаю за целями, а не за угрозами, которые ещё ничего не сделали.

— Это необходимо, — говорю я себе, направляясь к её прикроватной тумбочке. — Это защита.

Для неё. Определённо для неё. Если Торн узнает о её расследовании... Я просто создаю систему раннего предупреждения. Как датчик дыма, но для клуба убийц.

Я устанавливаю третью камеру над её шкафом, направляя её так, чтобы охватить всю кровать и дверной проём.

Я в последний раз окидываю взглядом её спальню, пытаясь игнорировать то, как запах её духов всё ещё застревает в моих ноздрях. Что — то в этой женщине пробралось мне под кожу так, что мне стало глубоко не по себе. Я пересекаю границы, которые сам для себя установил.

Я в последний раз проверяю каждый канал на своём телефоне. Все три камеры передают сигнал. Работа завершена.

«Я — возмездие. Я — ночь. Я... чертовски голоден».

Её ящик с экстренным перекусом манит меня. Не стоит. Но один «Киткат» не будет замечен, верно?

Шоколад с удовлетворяющим хрустом ломается у меня в пальцах.

«Киткат, когда убийца уходит от правосудия», — повторяю я, разглядывая этикетку, которую она наклеила на ящик.

— Основательно.

Первый укус обрушивается на мои вкусовые рецепторы волной сладости, которую я редко себе позволяю. Мой план питания обычно не включает обработанный сахар, ведь цель в эффективном питании, а не в удовольствии. Но есть что — то запретное в том, чтобы стоять в её пространстве и поглощать её шоколад из стратегического запаса.

Мой взгляд переключается на её не заправленную кровать, видимую в дверном проёме. Эти спутанные простыни. Отпечаток её тела, всё ещё видный на матрасе.

О чём она думает, когда ест их? Сидит ли она, скрестив ноги, на этой заваленной кровати, окружённая папками с делами, протягивая руку к шоколаду, когда мрак её расследований становится невыносим? Закрывает ли она глаза, когда откусывает первый кусочек, играет ли на её губах лёгкая улыбка?

Я представляю её пальцы, а не мои, отламывающие кусочек. Те самые пальцы, что писали те дотошные заметки о рисунках брызг крови. Сильные пальцы. Способные. Решительные.

Я съедаю плитку «Китката» за четыре точных укуса, затем складываю обёртку в идеальный квадрат. На мгновение я думаю забрать её с