Удержать 13-го - Хлоя Уолш

class="p1">Разозлившись, я пролистал свои контакты, нашел «Джоуи-хёрлингист» и нажал кнопку вызова. Злость нарастала с каждым гудком, но ответа не было. Когда включилась голосовая почта, мне показалось, что я взорвусь через две секунды.

Под кайфом или нет, но я знал, что звонил ему не меньше десятка раз за выходные – уж это-то я помнил, – и то, что мне не отвечали, меня не радовало.

– Джоуи! – Сжимая телефон куда сильнее необходимого, я изо всех сил старался говорить нейтральным тоном, хотя лопался от злости. – Мне нужно с ней поговорить.

Мне было плевать на то, как он это расценит. Мне вообще было теперь плевать на то, что кто-нибудь может подумать. Меня донимало дурное предчувствие в животе, и его не смогли рассеять все литры снотворного или других препаратов.

– Послушай… – Крепко зажмурившись, я попытался быть дипломатичным, но мне это не удалось. – Я знаю, что происходит какая-то хрень. – Держись, Джонни. – Пусть это звучит безумно, но я знаю. Я знаю, да. У меня это жуткое чувство… – Боже, да я точно не в себе. – Шаннон кое-что мне сказала, или мне почудилось, что она это сказала, но у меня это застряло в голове, и я не могу… послушай, я, вообще-то, не уверен, но мне надо с ней поговорить. Мне нужно разгрести кое-что, понимаешь? Так что, блин, просто ответь на мои звонки…

В ухе коротко пикнуло, и я понял, что истратил все время.

– Говнюк, – проворчал я и уронил телефон на колено – только для того, чтобы поморщиться от боли при соприкосновении.

Я осторожно взял телефон и снова положил на столик, а потом отодвинул простыню, приподнял больничную рубаху и впервые серьезно, ясным взглядом осмотрел свои раны.

«Хм… – Я склонил голову вбок, изучая себя. – Не так уж плохо».

Бедра и пах уродливо распухли и посинели, те места, до которых добрались хирурги, закрывали бинты, но три мои любимые части тела пребывали в целости, так сказать. Член был на месте, и яйца составляли ему компанию.

Хмурясь, я изучал себя, странным образом чувствуя, что подвергся насилию, потому что кто-то побрил мне пах без разрешения, но решил не слишком об этом думать. У меня была впечатляющая частичная эрекция (возможно, из-за эмоционального подъема оттого, что все обошлось благополучно), так что я воспринял это как победу.

Спасибо, Господи.

Снова прикрывшись, я облегченно вздохнул и придвинул к себе поднос с едой, чувствуя, как возвращается аппетит – вместе с желанием отомстить.

«Ты в порядке, – продолжил я мысленное заклинание, пережевывая бекон, – ты поправишься, вернешься на поле, и все будет хорошо».

«А с ней не будет, – прошипел тихий голос в голове, – и ты знаешь почему».

Яростно вгрызаясь в другой кусок бекона, я продолжал прокручивать в памяти каждый миг, проведенный с Шаннон Линч с того дня, когда я сбил ее с ног мячом, и до того момента, когда выгнал из этой комнаты.

Я считал, что это психологическая адаптация. Я избегал мыслей о грядущем лечении и перспективе пролететь с U20[4]. Я не мог сейчас думать о регби. Если бы я стал об этом думать, то, скорее всего, слетел бы с катушек, потому я сосредоточился на Шаннон Линч как одержимый, вспоминая мелкие, крошечные, незначительные подробности, пока чуть не взорвался.

Что-то не так.

Что-то не так, и ты это знаешь.

Включи свои долбаные мозги и думай!

Бросив вилку и нож, я отпихнул поднос и снова потянулся к телефону. Опять набрал номер Джоуи, сжал телефон и стал молиться об ответе. Тревога грызла меня изнутри, так что я уже не мог думать ни о чем другом. Когда меня снова приветствовал автоответчик, я потерял терпение.

– Слушай, козлина, я знаю, что ты получаешь мои сообщения, мог бы ответить на сраный звонок или послать сообщение. Я не отстану, пока не поговорю с ней. Ты меня слышишь? Я ни черта не отстану…

– С добрым утром, милый, – прощебетала мама, входя в палату и прерывая односторонний разговор с голосовой почтой Джоуи Линча. – Как сегодня твой пенис?

Дай мне сил…

– Позвони мне, – пробормотал я и уставился на маму.

– Я тебе цветов принесла, – продолжила она, не ожидая ответа и кладя на столик букет хрен знает чего. – Ты был такой расстроенный. – Она улыбнулась, похлопав по кровати, и стала поправлять простыни. – Подумала, цветы тебя немного взбодрят.

– Как мой пенис? – Вцепившись в простыни, я подтянул их повыше к груди, неуверенный в том, что она не откинет их в сторону, чтобы самой все проверить. – Ты думаешь, нормально задавать сыну такой вопрос?

Мама пожала плечами:

– Может, ты хочешь, чтобы я называла его «твой малыш», милый?

Боже праведный!

– Ну, мам, мне ведь не шесть лет, так что нет, не хочу, – выпалил я, подозрительно наблюдая за ней, пока она хлопотала возле кровати. – Все в порядке.

Мама поджала губы:

– Ты уверен…

– Уверен! – рявкнул я, отталкивая ее руку, когда она, как я и предвидел, попыталась убрать простыню. – Боже мой, мама, мы ведь уже говорили об этом! Тебе пора начать уважать мое личное пространство!

Фыркнув, мама присела на край кровати и погладила меня по щеке.

– Но ты можешь хотя бы отцу показать? – Она посмотрела на меня с состраданием. – Я так беспокоюсь…

– Не о чем беспокоиться, – проворчал я. – Он в порядке. Я в порядке. Мы оба офигенно в порядке, мам. Я в больнице, ты в курсе?

– Да, но…

– Поверь мне, я в порядке. – Я поднял вверх большой палец. – Все отлично, мам!

Мама тяжело вздохнула:

– Если честно, я не знаю, можно ли вообще верить хоть одному твоему слову. – Она прикусила губу и смерила меня наводящим ужас взглядом страдающей матери – тем самым, который всегда глубоко меня ранил и, собственно, был предназначен для того, чтобы сын почувствовал себя куском дерьма.

– Ты правда меня огорчаешь, Джонни.

Господи, ну давай, поворачивай нож, почему же нет…

– Я понимаю, мам, Исусе. – Я действительно понимал. – Я очень виноват. – Зная, что она не отстанет, пока не уступлю, я поднажал: – Если тебе от этого станет лучше, я покажу папе, когда он заглянет.

Мама улыбнулась, успокоившись, а я откинулся на подушки, благодарный за то, что увернулся хотя бы от этой пули.

– Врачи приходили утром?

– Да, первым делом явились, – кивнул я.

Она выжидательно посмотрела на меня.

– И?..

– Утром меня выпишут.

– Так скоро?

Я закатил глаза:

– Прошло уже три дня, и операция была не на сердце!

– Да, знаю, но… – В ее взгляде снова мелькнула озабоченность. – Думаю, тебе лучше