Акушерка для наследника дракона - Лилия Карниенко

тонких, почти прозрачных жилок на шее и виске. Жар ударил ей в ладони с новой силой. Но Арина не отдернула рук. Напротив — прижала ребенка еще теснее, не давая этой странной, ранней силе разойтись шире. За ее спиной кто-то быстро, зло выдохнул. Кажется, сам Рейнар шагнул ближе. Но она не обернулась. Еще мгновение. Еще. И вдруг ребенок всхлипнул уже иначе — глубже, полноценно. Воздух вошел в него резко, жадно. Он закашлялся, вскинул подбородок, потом открыл рот и заплакал — сердито, хрипло, но живо. По комнате прокатился общий, рваный выдох. Арина закрыла глаза лишь на одну секунду. Когда она подняла голову, Рейнар стоял так близко, что ей пришлось чуть запрокинуть лицо, чтобы смотреть ему в глаза. Те были темнее ночи, и вся та ледяная сдержанность, которой он держал себя, теперь трещала по краям. — Что вы сделали? — спросил он. Вопрос был простой. Но под ним лежало слишком многое. Подозрение. Страх. Потребность понять. Желание обвинить хоть кого-то, пока боль не стала невыносимой. — Спасла ему дыхание, — ответила Арина. — Второй раз за эту ночь. Он смотрел на нее не мигая. — Почему он успокаивается только у вас? — Хотела бы знать сама. — Ложь. Она устала. Настолько, что даже ярость на слово “ложь” пришла не сразу, а как-то туго, почти лениво. Спина ныла. Пальцы сводило от напряжения. На платье стыла чужая кровь. За ее плечом лежала мертвая женщина, которую она не сумела удержать. И при всем этом у нее на руках был ребенок, от одного крика которого вокруг начинал трещать воздух. — Если бы я лгала, — тихо сказала Арина, — я бы сейчас уже падала вам в ноги и просила пощады. Вместо этого я стою здесь и говорю: вашему сыну нельзя попасть в чужие руки, пока он не успокоится окончательно. Хотите вы этого или нет. У него дрогнула скула. — Ваше величество, — вмешался старший придворный лекарь, и от его голоса Арину передернуло почти физически. — Эта женщина ведет себя так, будто уже обладает властью над наследником. Это ненормально. Опасно. Ее надо изолировать от ребенка, а не подпускать ближе. Младенец, будто услышав, снова вздрогнул всем телом. Жар под пеленкой усилился. Арина резко повернула голову. — Замолчите, если не хотите проверить на себе, что с ним будет от вашего голоса. Лекарь задохнулся от возмущения. — Да кто вы такая... — Та, из-за кого он сейчас дышит. На этот раз Рейнар вскинул руку, обрывая их обоих. — Хватит. Одно слово. Но в нем было столько внутренней угрозы, что замолчали все разом. Молчание продержалось недолго. Шепот начался не сразу, а постепенно — будто сперва родился в одной точке комнаты, а потом, как холод по камню, пополз дальше. — Она держит его так, словно... — Вы видели? Пламя ушло, когда она... — Это нечисто. — Или благословение рода. — Благословение? Королева умерла! — А ребенок признал чужую женщину. — Может, не чужую... Последнюю фразу произнесли настолько тихо, что Арина почти решила, будто ей почудилось. Но затем из другого угла донеслось, уже отчетливее: — Неудивительно, что император смотрит на нее так. Она почувствовала, как кровь резко прилила к лицу — не от смущения, а от ярости. Только этого не хватало. Еще даже не остыло тело жены, а двор уже начал плести грязь. Рейнар, кажется, услышал тоже. Его взгляд сделался таким ледяным, что ближайшие служанки побледнели и втянули головы в плечи. Но он не стал никого осаживать словами. Лишь повернулся к старшему из стражников у двери. — Очистить покои. Немедленно. Здесь останутся только те, кто необходим. Люди задвигались. Слуги начали пятиться к выходу. Придворные женщины, еще минуту назад жадно ловившие каждую деталь, теперь уходили, опустив глаза. Помощницы собирали окровавленные ткани, но при этом двигались так осторожно, будто боялись даже задеть воздух вокруг Арины и ребенка. Лекари задержались дольше всех. Старший уходил последним и, проходя мимо, бросил на Арину такой взгляд, что она без труда прочитала в нем будущее: он не простит ни унижения, ни того, что его обошли там, где решалась судьба трона. Когда дверь закрылась за последними лишними людьми, тишина стала другой. Не общей, не дворцовой, а камерной и тяжелой. Теперь в покоях осталось слишком мало звуков: треск масла в лампах, слабое дыхание младенца, скрип дерева под чьим-то сдержанным движением и шорох простыней, которыми уже прикрывали тело королевы. Арина вздрогнула от этой детали сильнее, чем ожидала. Ей хотелось отвернуться. Хотелось закрыть глаза. Хотелось хотя бы на минуту перестать держать себя так, словно вся ее жизнь зависела от того, насколько прямо она стоит. Но не вышло ни первого, ни второго, ни третьего. Потому что ребенок на руках снова был слишком горячим. Она осторожно опустилась на низкую кушетку у стены — не по просьбе, а потому что иначе ноги могли подвести. Положила младенца чуть выше, так, чтобы видеть лицо. Он морщился во сне, всхлипывал, будто не до конца отпустил прежнее напряжение, и каждый раз, когда рядом звучал резкий голос или хлопала дверь, по его коже пробегала тонкая золотая дрожь. Рейнар стоял напротив. Теперь между ними не было ни постели, ни лекарей, ни тех, за кого можно спрятаться словами. Только мертвое тело его жены в нескольких шагах, живой сын на руках чужой женщины и то, что не успело стать ни доверием, ни враждой в чистом виде, потому что включало и то и другое. — Скажите мне правду, — произнес он наконец. — Всю. Арина подняла на него глаза. — Какую именно? — Почему умерла моя жена. У нее сдавило горло. Не потому, что вопрос был неожиданным. Потому что она сама задавала его себе все последние минуты, пока работала руками, не позволяя мысли разрастись в полный рост. — Я не знаю всего, — сказала она. — Но знаю, что это были не просто тяжелые роды. Он не шелохнулся. Только взгляд стал еще внимательнее. — Продолжайте. — Ее величество была ослаблена заранее. Сильнее, чем бывает даже после долгого страдания. Жар, тошнота, серый оттенок кожи, слабость, неправильная реакция на схватки... И эта печать. Она вытягивала силу через нее. Возможно, не одна она. Но сама по себе она уже была преступной глупостью. Или чем-то хуже. У последних слов был рискованный вкус. Арина почувствовала его, едва произнесла. Потому что если речь шла