Акушерка для наследника дракона - Лилия Карниенко

не о безумии, а о намеренном вмешательстве, она ступала на землю, где опаснее, чем в любой деревенской хижине при самой тяжелой болезни. — Чем хуже? — спросил Рейнар. Она посмотрела на тело королевы. На прикрытое белым лицо. На тонкую, неподвижную руку, из которой уже ушло все то живое, что еще недавно сопротивлялось. — Тем, что ее величество, возможно, подтачивали не одну эту ночь. Ни один мускул не дрогнул на лице Рейнара. Но именно это и было страшно. — Вы говорите о покушении? — Я говорю о том, что ее состояние выглядело неестественно. И о том, что перед смертью она сказала мне: во дворце ее сыну нельзя доверять никому. Она не собиралась повторять это при нем так скоро. Но слова уже были сказаны. И, наверное, должны были быть сказаны. Несколько мгновений он молчал. — Вы уверены, что она сказала именно это? — Да. — Не вам послышалось? Не бред от боли? — Если бы это был бред, я бы не стала повторять. Его взгляд задержался на ее лице дольше, чем нужно. Словно он решал, насколько ей верить — не в словах даже, а в самой манере держаться после такой ночи. — И при этом вы просили оставить все как есть и сначала спасать сына, — сказал он. — Да. — Почему? Арина опустила взгляд на младенца. Тот спал беспокойно, временами чуть сводя губы. Тонкие ресницы были влажными, как у всех новорожденных, нос — слишком маленьким, кожа — слишком светлой для такого опасного жара. — Потому что если бы я подняла панику раньше, вы бы потеряли обоих. В его глазах снова мелькнуло то звериное, обнаженное чувство, которое она видела еще на лестнице, когда только приехала. Не ярость. Не grief alone. Страх, который мужчина его силы ненавидит в себе больше всего. Он отвернулся первым. Пошел к окну. Остановился, упершись одной рукой в резную каменную раму. За стеклом была ночь. Та же самая, которая еще недавно казалась Арине холодной и внешней. Теперь она словно перебралась внутрь дворца и заняла все пространство между стенами. — Кормилица? — спросил он, не оборачиваясь. Арина моргнула, возвращаясь из мыслей к ребенку. — Что? — Ему нужна кормилица. — Попробуйте найти ту, чьи руки он не сожжет. Это прозвучало почти резко. Но она тут же устало потерла лоб свободной рукой и добавила уже спокойнее: — Сейчас ему прежде всего нужно не молоко, а покой. Его сила пробудилась слишком рано. Я не знаю почему. Возможно, из-за той печати. Возможно, из-за потрясения родов. Возможно... — Она осеклась. — Я не знаю. Рейнар обернулся. — Но? Она поняла, что он услышал недоговоренное. — Но если рядом будет слишком много чужих людей, шума, страха, он снова сорвется. — И успокоится только у вас? На этот раз в вопросе было не обвинение. Скорее, почти невыносимое для него признание факта. — Пока — да. Это слово тяжелым камнем легло между ними. Она вдруг очень ясно осознала, что означает это “пока”. Не только для нее. Для него, для двора, для всех, кто уже видел золотое пламя и ее руки вокруг наследника. Это не просто трудность одной ночи. Это узел, который завязался так быстро и так крепко, что теперь может затянуться на чьей-то шее. — Я уйду, как только его можно будет передать другим, — сказала Арина. Рейнар посмотрел на нее холодно, почти удивленно. — Вы все еще думаете, что покинете дворец по своей воле? У нее внутри неприятно сжалось. — Я не придворная. И не нянька для чужих детей. — Теперь вы женщина, без которой мой сын, возможно, не проживет и часа. — Или женщина, которую очень удобно сделать виноватой во всем сразу. — Это уже зависит от того, насколько вы разумны. Он сказал это так ровно, что Арина сначала не поверила. Потом поняла: нет, ей не послышалось. Это и была его правда сейчас. Он мог быть обязан ей жизнью сына. Мог подозревать двор. Мог понимать, что она единственная, кто сказал ему о печати и странном ослаблении королевы. Но он оставался императором, у которого этой ночью умерла жена. И он не собирался забывать, что перед ним чужая женщина, держащая в руках его наследника. — Прекрасно, — сказала она. — Тогда скажу и я свою правду. Если вы хотите сделать из меня пленницу, я не стану молчать, когда рядом с ребенком начнут творить ту же дурость, что сегодня творили рядом с королевой. В его глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на короткое, мрачное уважение. — Вы и так, похоже, не умеете молчать. — Вокруг умирающих и новорожденных — нет. Он подошел ближе. Слишком близко. Арина почувствовала запах его одежды — холодный дым, металл, чуть уловимый след ночного воздуха поверх тепла комнаты. Увидела, как темная ткань натянулась на сильном плече, когда он протянул руку не к ней, а к ребенку. Но, заметив, как младенец тут же напрягся, остановился в нескольких пальцах от пеленки. И это почему-то подействовало на Арину сильнее, чем если бы он попытался силой отнять сына. Потому что эта остановка была признанием собственной беспомощности. — Что ему нужно сейчас? — спросил Рейнар. Она ответила сразу — делом, а не словами. Осторожно перехватила младенца чуть ниже, открыла ему лицо, провела пальцами по виску, проверяя жар, потом потянулась к ближайшему столу за чистым полотном, смоченным прохладной водой, и едва заметно коснулась шеи ребенка. Он дернулся, но не закричал. — Спокойствие, — сказала она. — Тепло без духоты. Чистая ткань. Никаких резких голосов. И никого лишнего. — Еще? — Мне нужно место, где его не будут рассматривать как чудо и не начнут шептаться над колыбелью. — Вы много требуете. — Ваш сын много горит. Он смотрел на нее еще мгновение. Затем развернулся к двери и коротко приказал стражнику: — Подготовить малую детскую рядом с моими покоями. Только охрана по периметру. Внутрь никого без моего разрешения. Старая кормилица Ивена — ко мне. Остальных отослать. Пожилая смотрительница у двери, та самая с измученными глазами, низко склонила голову. Значит, ее и звали Ивена. — И еще, — добавил Рейнар, прежде чем стражник исчез. — Эта женщина не покидает дворец. Он сказал это, не глядя на Арину. И все же слова ударили прямо в нее. Она вскинула голову. — Вы не