Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

Сердце екнуло, но тут же успокоилось. Наверное, разрядился. Или она в ванной. Скорее всего, обиделась, что я мало писал. Женщины. Им вечно мало внимания. Приеду, чмокну в щечку, похвалю её борщ, расскажу байку про «сложных поставщиков в Твери», и она растает. Зоя отходчивая. Она без меня не может.

Я представил, как сейчас приеду. Квартира теплая. Свет горит на кухне. Зоя наверняка в своем синем домашнем костюме. На плите шкварчит мясо. В новой мультиварке! Точно, она же будет хвастаться, как вкусно там получается тушить. Я похлюпаю ложкой, скажу: «Ну, мать, угодила! Вещь!». И она будет счастлива. Ей для счастья немного надо — чтобы я был сыт и доволен.

Живот призывно заурчал. От мысли о солянке рот наполнился слюной. Я прибавил газу. По дороге остановился у цветочного ларька. Купил три гвоздики. Красные. Дешево и сердито. Классика. Зоя любит практичность, розы за три тысячи завянут через день, а гвоздики стоят неделю. «Вот видишь, Аркадий, какой ты заботливый, — похвалил я себя. — И любовницу ублажил, и жене цветы везешь. Идеальный баланс».

Я въехал во двор нашего дома. Наше место под окнами было свободно. Удача. Поднял голову. Окна темные. Странно. Пять вечера. Уже сумерки. Неужели спит? Или ушла в магазин? Ладно, ключи у меня есть.

Я вошел в подъезд, насвистывая какой-то мотивчик. Лифт не работал, пришлось тащиться на пятый этаж пешком. Ничего, кардио полезно. Подошел к двери. Металлическая, обшитая дерматином (Зоя настояла, чтобы не дуло). Вставил ключ. Повернул. Замок щелкнул мягко, привычно. Я толкнул дверь.

— Зоюшка! Папа дома! — громко крикнул я с порога, изображая усталого, но счастливого добытчика. — Встречай героя капиталистического труда!

Тишина. Глухая, ватная тишина. Ни звука телевизора, ни шума воды, ни звона посуды. И запах. Обычно, когда я входил в квартиру, пахло едой. Ванилью, жареным луком, стиральным порошком «Тайд». Запахом жилого, уютного дома. Сейчас пахло... ничем. Пылью? Холодом?

Я шагнул в прихожую, не разуваясь. Щелкнул выключателем. Свет ударил по глазам. — Зоя?

Я замер. Прямо в прихожей, перегораживая проход, на полу валялась куча тряпья. Я пригляделся. Это были мои рубашки. Белые, голубые, в полоску. Те самые, которые я ношу на работу. Те самые, которые должны висеть в шкафу, накрахмаленные и отутюженные. Они лежали на полу бесформенной горой, а сверху, как вишенка на торте, был брошен мой синий клубный пиджак. Скомканный, как половая тряпка.

Что за чертовщина? — Зоя! — я повысил голос. — Что здесь происходит? Кошка с ума сошла, что ли? (Хотя кошки у нас не было уже пять лет).

Я перешагнул через кучу своих вещей. Ощущение было мерзкое, будто я перешагиваю через труп. Прошел в гостиную. — Фух, ну и денек, — пробормотал я, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

Взгляд скользнул по комнате. Стол был чист. Идеально чист. Ни скатерти, ни вазочки с конфетами. Но главное — в углу, на журнальном столике, где я торжественно водрузил вчера свой подарок... Пусто. Мультиварки не было. Только след на ковре от коробки.

Я остановился. Мозг начал буксовать. Убрала в шкаф? Спрятала? Отдала маме? Я двинулся на кухню. Мой желудок требовал инспекции кастрюль, несмотря на странности. Я вошел в кухню. Темно. Включил свет.

Кухня сияла чистотой. Раковина сухая. Плита — холодная и чистая. На плите — ничего. Ни кастрюль, ни сковородок. Пустые конфорки смотрели на меня черными дырами. Я рванул дверцу холодильника. Свет внутри загорелся, освещая... полки. Стеклянные полки. Банка с горчицей. Половина лимона. Бутылка минералки. И всё. Где мясо? Где салаты? Где торт? Где, мать вашу, еда?!

Я захлопнул холодильник. И тут я увидел это. Маленький магнитик «Счастье в мелочах». Прямо перед моим носом. И под ним — белый листок. Чек. Длинный кассовый чек.

Я еще не читал, что там написано. Я просто смотрел на этот клочок бумаги, и у меня холодело в животе. Рука метнулась к пиджаку, в котором я приехал. Но я был в другом пиджаке. Тот, синий, валялся в коридоре. В кармане. Я оставил чек в кармане.

Мир качнулся. Я медленно протянул руку и снял бумажку. «Ювелирный дом "Golden Era"». Браслет. 124 990 рублей. «Вложили открытку: "Моей страстной Аллочке"».

Буквы прыгали перед глазами. Она нашла. Она всё знает.

— Твою мать, — выдохнул я.

По спине пробежал холодок. Я медленно повернулся. Я был не один. В дверном проеме кухни стояла Зоя. Она была в домашнем, но не в привычном халате, а в каких-то старых джинсах и футболке. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня. В ее руках была книга.

Она не кричала. Не плакала. Не кидалась на меня с кулаками. Она смотрела на меня так, как смотрит патологоанатом на интересный, но уже начавший разлагаться труп. Спокойно. Изучающе. С легкой брезгливостью.

— Зоя... — мой голос предательски дрогнул. — Я... это не то...

— Привет, Аркадий, — сказала она. Голос был ровным, без единой эмоции. — Как командировка? Как Тверь? Погода там хорошая?

Я сглотнул. В горле пересохло. — Зой, давай поговорим. Я всё объясню. Это ошибка. — Ошибка? — она чуть приподняла брови. — Ошибка в расчетах? Или ошибка в выборе жены, которая умеет читать?

Она прошла мимо меня к столу, налила себе воды из графина. — Ты голоден? — спросила она. Я кивнул, цепляясь за эту соломинку. Ну вот! Забота! Сейчас всё наладится. — Очень. Умираю просто.

Зоя сделала глоток воды. — В Твери, говорят, отличные рестораны, — сказала она. — Жаль, что ты не поел там. Потому что здесь кухня закрыта.

Она развернулась и пошла к выходу. — Эй! — я опешил. — Ты куда? А ужин? Она остановилась в дверях. — Ужин? — переспросила она. — Ужин у Аллочки. Она же страстная. Пусть она тебя и кормит.

Зоя ушла в спальню. Я услышал, как щелкнул замок двери. Я остался стоять посреди стерильной кухни, сжимая в руке чек на сто двадцать пять тысяч и букет из трех дешевых гвоздик, который я так и не успел подарить.

В животе урчало. А в голове билась одна мысль: «Она не ушла. Это хуже. Она осталась».

Глава 4. Театр одного зрителя

Щелчок дверного замка прозвучал в тишине квартиры как выстрел стартового пистолета. Сухой, металлический звук, отсекающий прошлое от настоящего. Я стояла, прислонившись спиной к прохладному дереву двери, и слушала.

С той стороны, в коридоре, было тихо. Аркадий, видимо, еще не осознал, что произошло. В его вселенной двери перед ним не