Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

— Зоя! — заорал он уже в сторону коридора. — Ты издеваешься? Я с дороги! Я устал как собака! Я жрать хочу!

Я надела наушники. Большие, с шумоподавлением. Подарок дочери на позапрошлый Новый год. Тогда я подумала: «Зачем они мне? Я же должна слышать, если Аркадию что-то понадобится». Сейчас я поняла: Василиса, сама того не ведая, сделала мне самый ценный подарок — тишину. Я включила музыку. Вивальди. «Времена года. Зима». Яростные скрипичные пассажи заглушили вопли про голод в современной Москве.

Я знала, что он не умрет с голоду. В хлебнице лежали сушки — старые, твердые как гранит, купленные месяц назад «к чаю», про которые все забыли. В шкафчике была банка сгущенки, которую он терпеть не мог. И, кажется, где-то завалялась пачка быстрорастворимой лапши, "Доширак", который Василиса покупала себе по приколу полгода назад. Это был его рацион на сегодня. Меню ресторана «У разбитого корыта». Шеф-повар рекомендует: сушка «Каменная» с соусом из собственных слез.

Я представила, как он, в своем дорогом костюме (который он наверняка уже заляпал, пока рылся в шкафах), грызет сушку, запивая водой из-под крана. Раньше эта картина вызвала бы у меня прилив вины. «Бедный Аркаша, он же желудок испортит!». Сейчас я чувствовала лишь холодное любопытство энтомолога. Паразиты удивительно живучи. Если у них отобрать хозяина-донора, они быстро находят подножный корм.

Прошло около сорока минут. Музыка в наушниках сменилась на спокойное адажио. Я почти задремала, убаюканная теплом фланели и чувством безопасности за закрытой дверью. Вдруг дверь содрогнулась от нового удара. На этот раз не кулаком. Ногой. Наушники не спасли — вибрация прошла по полу и отдалась в кровати. Я сняла наушники.

— Зоя, открой! Это уже не смешно! — голос Аркадия сорвался на фальцет.

Я медленно встала. Подошла к двери. Не открывая, спросила: — Что тебе нужно, Аркадий?

— Рубашка! — рявкнул он. — Мне завтра на планерку! В восемь тридцать я должен быть как штык! Генеральный приезжает! Где моя белая рубашка? Та, с двойным манжетом, под запонки!

Я замерла. Рубашки. Его фетиш. Его символ власти. Аркадий мог ходить в дырявых носках (их не видно), но воротничок должен был быть идеально белым и накрахмаленным до хруста. Это была моя ежедневная повинность. Я знала каждый изгиб его рубашек, каждое пятнышко. Я выглаживала их с паром, с любовью, с тщательностью ювелира. Вчера я сбросила их на пол. В кучу. В грязную кучу в прихожей.

— Там, где ты ее оставил, Аркадий, — ответила я спокойно. — В коридоре. В куче белья.

— В какой куче?! — заорал он. — В той, что на полу валяется? Ты нормальная вообще? Она же мятая! Она же как из задницы!

— Возможно, — согласилась я. — Ткань имеет свойство сминаться при неправильном хранении. Это физика, 5 класс.

— Так погладь! — взревел он. В этом крике было столько искреннего возмущения, что можно было подумать, я отказалась дать воды умирающему в пустыне. — Я не могу идти в жеваном! Я лицо компании!

— Лицо компании может погладить себе рубашку само. Утюг и доска на лоджии.

— Я не умею! — заорал он. — У меня не получается! Я стрелки не там сделаю! Зоя, ну хорош дурить! Ну, наказала, ну, помучила, хватит! Мне выходить в семь утра!

Я поняла, что через дверь разговор не закончится. Он будет долбиться до утра. Я повернула защелку. Медленно нажала на ручку. Дверь открылась.

Аркадий стоял на пороге. Зрелище было эпическим. Он был босиком. Брюки от костюма были расстегнуты на пуговицу (видимо, живот давил). На серой футболке, в которой он был под пиджаком, расплылось свежее пятно — кажется, от сгущенки. В одной руке он сжимал надкусанную сушку, в другой — ком белой ткани, в котором с трудом угадывалась элитная сорочка бренда "Henderson".

Волосы его были взлохмачены, глаза бегали. Он выглядел как разжалованный генерал, у которого украли армию, коня и даже эполеты, оставив только сушку.

Увидев меня, он подался вперед, пытаясь войти в спальню, на свою территорию. Но я осталась стоять в проеме, упершись рукой в косяк. Граница была на замке.

— Зой, ну слава богу, — выдохнул он, пытаясь улыбнуться той самой виновато-обаятельной улыбкой, которая работала двадцать лет. — Ну чего ты устроила? Цирк какой-то. Дай пройти, я устал. И рубашку эту... ну, сделай что-нибудь. Она реально как тряпка.

Я посмотрела на рубашку в его руке. Хороший хлопок. Длинноволокнистый. Я сама выбирала её три года назад. Она стоила семь тысяч. Сейчас она выглядела как мусор. Как и наш брак.

— Я не могу погладить, Аркадий, — сказала я. Мой голос звучал тихо, но отчетливо. Каждое слово падало как камень в колодец.

— Почему? — он моргнул. — Руки отсохли? Или религия не позволяет?

— Утюг сломался, — соврала я. Ложь родилась мгновенно, легко, вдохновенно. Она выпорхнула из меня, как бабочка. Я посмотрела ему прямо в глаза — в эти водянистые, бегающие глаза, которые врали мне годами. — Сгорел. Вчера вечером. Я включила, а он заискрил. Дым пошел черный, едкий. Я испугалась. Пробки выбило. Я еле потушила.

Он опешил. Рот приоткрылся, выронив крошку сушки на пол. — Как сломался? Вчера же работал! Ты скатерть гладила перед гостями!

— Техника имеет свойство ломаться, Аркадий. У всего есть ресурс. У утюга. У стиральной машины. У терпения. Гарантийный срок истек. Вчера был последний день.

Он смотрел на меня, пытаясь понять, вру я или нет. Но я — технолог. Я умею говорить о неисправностях убедительно. — Там, наверное, терморегулятор полетел, — добавила я профессиональных деталей. — Или контакты окислились. Короче, включать его нельзя. Опасно. Проводка старая, сам знаешь. Еще пожар устроим. Сгорим вместе с твоей керамикой.

Это был шах и мат. Аркадий панически боялся бытовых проблем. Он боялся электричества, сантехники, газа. Любая поломка в доме вызывала у него ступор и требование «вызвать специально обученного человека». Он не умел чинить. Он умел только пользоваться.

Он покрутил рубашку в руках, словно надеясь, что она разгладится от силы его отчаяния. — И что мне делать? — спросил он растерянно, и в голосе его прозвучала настоящая паника. — Мне в чем идти? У меня завтра встреча с «Инвест-Групп»! Я не могу пойти в свитере, это не по дресс-коду!

— Не знаю, — я равнодушно пожала плечами. — Надень другую. Голубую. Или в полоску.

— Они все в той куче! — взвизгнул он. — Они все мятые! Ты же их все свалила! Зачем ты это сделала?!

— Я делала уборку.