Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

ему сковородкой по роже дала! — Нет. — Почему?! — Потому что это нерационально, — я откусила яблоко. Оно хрустнуло громко, жестко. Вкус был травянистый, никакой. — Истерика — это трата энергии. А я больше не хочу тратить на него энергию. Ни джоуля. Я закрываю проект, Лен.

— Какой проект? — не поняла она, хлопая ресницами. — Проект «Семья Васюковых». Он убыточен. Я провела аудит. Активы выведены, пассивы зашкаливают, партнер оказался мошенником, ворующим из кассы. Я объявляю дефолт. — Ты... разводишься? — глаза Лены округлились до размеров пуговиц на пальто. — В пятьдесят лет? Зоя, ты что? Куда ты пойдешь? Квартира-то общая! А Василиса? А... а как же вообще одной? Кто стакан воды подаст?

Я посмотрела на Лену. В её глазах плескался вековой, генетический бабский страх: «Плохонький, да свой». Страх остаться одной зимой в лесу, когда волки воют. Страх, что без штанов в доме, пусть даже эти штаны лежат на диване и воняют, жизнь теряет смысл и легитимность. — Лена, — сказала я, глядя ей прямо в зрачки. — У меня есть профессия. У меня есть руки. У меня есть голова. Я не пропаду. Я умею шить пальто, в которых не стыдно ходить королеве. А вот он... Я усмехнулась, вспоминая его беспомощное лицо над тарелкой с сушками. — Он без меня даже чайник не может включить, не устроив короткое замыкание. Посмотрим, как долго продержится его «страстная Аллочка», когда узнает, что король-то голый. И голодный. И что его «богатство» — это результат моей экономии на трусах.

В этот момент телефон пискнул. Уведомление от «Авито». «Пользователь Мамочка_Троих интересуется вашим объявлением: "Мультиварка Redmond новая". Сообщение: "Здравствуйте, за 10 000 отдадите? У меня дети, очень надо"». Я усмехнулась. Торг начался. Рынок реагировал быстрее, чем мой муж. — Нет, — написала я. — Цена окончательная. Вещь новая, заряжена на самостоятельность.

* * *

Рабочий день закончился в шесть. Обычно в это время у меня включался режим «спринтера-тяжелоатлета». Я вылетала через проходную, неслась к метро, по дороге выстраивая в голове сложную логистику: заскочить в «Пятерочку», успеть купить курицу (по акции, пока не разобрали), картошку (сетку, так дешевле, хоть и тащить тяжело), хлеб, молоко, что-то к чаю для Аркаши. Руки оттягивали пакеты, врезаясь пластиковыми ручками в ладони, спина ныла, но я бежала, потому что «муж голодный», «муж придет», «надо кормить».

Сегодня я вышла из проходной медленно. Дождь кончился, оставив на асфальте черные блестящие лужи, в которых отражались огни фонарей. Воздух был сырым, холодным, пахло мокрым бетоном и выхлопными газами. Город жил своей жизнью: люди спешили, машины стояли в красных реках пробок, витрины горели призывными огнями. Я стояла на крыльце и чувствовал странную растерянность. Ноги по привычке дергались в сторону магазина. Мозг давал команду: «Стой. Отставить».

В кармане, у бедра, завибрировал телефон. Длинно, настойчиво. Аркадий. Наконец-то. Голод — не тетка, гордость пришлось засунуть поглубже, туда же, где была его совесть. Я достала аппарат. На экране высвечивалось фото: Аркадий в солнечных очках, улыбающийся, на фоне моря (Турция, три года назад, путевку оплачивала я с "шабашек"). Подпись: «Любимый». Надо бы переименовать. «Любимый» звучало как издевательство, как плевок. «Должник»? «Паразит»? «Бывший»? «Ошибка молодости»? Я не стала отвечать. Нажала боковую кнопку громкости, чтобы заглушить звонок, и убрала телефон в карман. Пусть вибрирует. Пусть думает, что я занята. Или умерла. Или мне все равно. Последнее было ближе всего к правде.

Я пошла к метро. У входа в подземку, как всегда, шла стихийная торговля. Бабушки с соленьями, тетки с вязаными носками, угрюмые мужики с грибами. Я прошла мимо «Пятерочки». Мой внутренний эконом завыл: «Там скидки на гречку! Там масло по сто двадцать!». Я заткнула его усилием воли. Я зашла в «Азбуку Вкуса» — магазин, в который раньше заходила только как в музей, чтобы посмотреть на красивые этикетки и возмутиться ценами. Там пахло свежей выпечкой, дорогим кофе и спокойствием. Я взяла корзинку. Она была легкой, плетеной, изящной, не чета грязным железным тележкам.

Я прошла к сырному отделу. Сыр с голубой плесенью. «Горгонзола». Маленький треугольничек, сто грамм. Цена — как килограмм "Российского" в соседнем ларьке. Я положила его в корзину. Потом подошла к полке с фруктами. Взяла одну грушу. Огромную, желтую, китайскую, завернутую в индивидуальную бумажную сеточку, как драгоценность. И бутылку хорошей минеральной воды в стекле.

На кассе я заплатила восемьсот пятьдесят рублей. Внутри шевельнулась жаба: «Зоя, это дорого! На эти деньги можно было сварить пятилитровую кастрюлю борща на три дня! С мясом!». «Да, — ответила я жабе. — Можно. Но этот борщ съел бы Аркадий. А этот сыр съем я. Чувствуешь разницу в инвестициях? Я вкладываю в себя».

Я вышла из магазина с маленьким крафтовым пакетиком. Он почти ничего не весил. Впервые за двадцать лет я ехала домой в час пик без ощущения, что я — вьючное животное.

* * *

Ключ повернулся в замке с сухим, четким щелчком. Я открыла дверь. Из квартиры пахнуло чем-то тяжелым, затхлым. Смесью несвежего воздуха (никто не проветривал весь день), едва уловимого запаха вчерашнего перегара и отчетливой гари.

— Явилась! — голос Аркадия прогремел из гостиной, как только я переступила порог.

Я не спеша сняла пальто. Аккуратно повесила его на плечики. Поправила шарф. Посмотрела на пол. Моя утренняя «инсталляция» из грязных рубашек исчезла. Видимо, Аркадий все-таки убрал их. Или, что вероятнее, распихал ногами по углам, чтобы не мешали ходить. Я прошла в коридор, цокая каблуками.

Аркадий стоял в дверях кухни, перекрывая проход своим телом. Он был в домашних трениках с пузырями на коленях и той самой майке-алкоголичке, в которой спал. Вид у него был воинственный и одновременно жалкий. Волосы всклокочены, лицо помятое, серое, под глазами мешки. — Ты где шляешься?! — заорал он, не дожидаясь приветствия. — Время восемь! Я звоню битый час! У тебя совесть есть?

Я спокойно, как ледокол, обошла его и вошла на кухню. — Я была на работе, Аркадий. А потом в магазине. — В магазине? — он оживился, глаза жадно метнулись к моему крошечному пакету с логотипом «АВ». — А где еда? Где сумки? Ты что, ничего не купила?

— Еда здесь, — я поставила пакет на стол. — Моя еда.

Он опешил. Рот приоткрылся. — В смысле... твоя? А я? Ты знаешь, что я весь день ничего не ел? Я утром опоздал из-за твоих выкрутасов с рубашкой! Я на работе давился кофе из автомата! Прихожу домой — думал, ужин, думал, ты остыла, дурь из