Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

Так, воротник. Это лицо мужчины. Я начал давить носом утюга на уголок воротника. Нужно было нажать кнопку пара, я видел, как она это делает. Я нажал. Вместо легкого облачка из подошвы вырвалась мощная струя кипятка и пара, сопровождаемая звуком «ПФФФРРР!». Утюг плюнул ржавой водой. Видимо, Зоя давно его не чистила (еще один минус ей в карму!). — Ааай! — я отдернул руку, обваренную паром.

Утюг выскользнул из пальцев и упал плашмя прямо на полочку рубашки. Я схватил его через секунду, матерясь сквозь зубы, но было поздно. На белоснежной ткани, чуть ниже кармана, там, где сердце, расплылось желтоватое пятно. След от перегретой керамики и ржавой воды.

Я смотрел на это пятно, и мне хотелось плакать. Или разнести эту квартиру в щепки. Время 8:10. Я безнадежно опаздывал. Выводить пятно было нечем и некогда. Гладить дальше — бессмысленно. Рукава выглядели так, будто их жевала корова, воротник стоял колом, но с одной стороны был примят. И это желтое клеймо на груди. Но другой рубашки не было.

Я надел ее. Она была еще горячей и влажной местами. Противно липла к телу. Натянул пиджак. Застегнул на все пуговицы, пытаясь скрыть пятно. Если сидеть ровно и не жестикулировать, может, и не заметят. Галстук... Черт с ним, с галстуком, завязывать его я умел плохо, обычно Зоя подавала мне уже готовый узел. Пойду без него. Скажу: «Европейский стиль».

В животе урчало так, что стены вибрировали. Я метнулся на кухню, схватил из коробки холодный, засохший кусок пиццы («Мясной пир» за ночь превратился в «Сухарь с застывшим жиром») и, давясь на ходу, вылетел из квартиры.

* * *

Дорога была адом. Москва стояла в десятибалльных пробках, словно сговорившись с моей женой. Небо рыдало серым дождем, дворники скрипели по стеклу с противным звуком (резинки стерлись, я все ждал, что Зоя напомнит заехать в сервис, но теперь напоминать некому). На панели приборов загорелась оранжевая лейка: «Закончилась омывающая жидкость». — Да что ж ты будешь делать! — взвыл я, ударяя ладонью по рулю. — Зоя! Ты и воду не залила?! Конечно. Машина оформлена на нее, но езжу я. И обслуживала ее всегда она — загоняла на мойку, доливала жидкости, следила за ТО. Я был просто пользователем. Теперь и «Опель» был против меня.

Я ехал практически вслепую, размазывая грязь дворниками, и жевал сухую корку пиццы. Крошки сыпались на брюки. Я попытался смахнуть их и оставил жирный след на бедре. — Прекрасно! — истерически хохотнул я. — Просто прекрасно! Бомж-стайл!

Телефон молчал. Обычно, если я опаздывал или уезжал без завтрака, она писала: «Аркаша, ты как? Купи булочку по дороге, не ходи голодным, у тебя желудок». Сейчас — тишина. Эта тишина бесила больше всего. Она означала, что ей плевать. Что она не мучается совестью, не переживает, как я там, бедный. Она просто вычеркнула меня.

«Ничего, — думал я, нагло подрезая таксиста. — Приползешь. Деньги кончатся, гордость поутихнет. Кому ты нужна в свои пятьдесят с прицепом в виде швейной машинки? А я — мужчина в расцвете, "Золотой актив". За мной очередь выстроится».

Мысль об очереди немного согрела. Я вспомнил Аллу. Моя отдушина. Мой праздник. Моя «страстная». Надо будет позвонить ей в обед. Пожаловаться. Пусть пожалеет. Женщины любят жалеть героев, попавших в переплет. Расскажу, как я героически выживаю в условиях домашнего террора. И может быть, напрошусь на ужин. Бесплатный. Потому что после покупки браслета на карте осталось пять тысяч рублей до зарплаты, а зарплата только через две недели.

Я влетел в офис в 9:15. Опоздание на сорок пять минут. В приемной царила паника. Секретарша Леночка (глупая, но ноги от ушей) посмотрела на меня с ужасом. — Аркадий Петрович! Там уже начали... Виктор Сергеевич спрашивал, где вы. Он злой как собака. — Пробки, Лена! — гаркнул я, пробегая мимо и на ходу приглаживая всклокоченные волосы. — Вся Москва стоит! Собянин опять плитку перекладывает!

Я рванул дверь переговорной. Двенадцать пар глаз уставились на меня. Во главе длинного стола сидел Генеральный — Виктор Сергеевич, сухой, желчный старик в идеально сшитом итальянском костюме. Рядом — коммерческий, мой непосредственный шеф. И вся свора начальников отделов. В воздухе пахло дорогим кофе и страхом.

— А вот и наш главный керамист, — голос Генерального был тихим, вкрадчивым, но от этого еще более страшным. — Мы уж думали, вы, Аркадий Петрович, решили сменить сферу деятельности. Или в пробке родили?

По столу прошел нервный смешок. — Прошу прощения, Виктор Сергеевич, — я попытался изобразить уверенную улыбку, проходя к своему месту. — Форс-мажор. Авария на Ленинградке, все перекрыли. Стоял намертво. — Надеюсь, авария не с вашей головой? — Генеральный внимательно посмотрел на меня поверх очков.

Я сел, стараясь вжаться в кресло. Взгляд Генерального скользнул по моему лицу (трехдневная щетина, которую я выдавал за стиль), спустился ниже... и остановился на рубашке. Я инстинктивно запахнул пиджак плотнее, но пуговица на животе предательски натянулась. Воротник рубашки торчал кривым углом. А то самое желтое пятно от утюга виднелось в вырезе пиджака как медаль за идиотизм.

Виктор Сергеевич поморщился, словно почувствовал неприятный запах. — Вы выглядите... помятым, Аркадий Петрович, — брезгливо заметил он. — У нас здесь совещание директоров, а не встреча выпускников после недельного запоя. От вас, простите, пиццей пахнет на весь кабинет. — Я... — я покраснел так, что уши, казалось, сейчас задымятся. — Я работал всю ночь. Над стратегией. Не успел переодеться. — Стратегией поедания пиццы? — уточнил Генеральный. — Приведите себя в порядок к следующему разу. Если он будет. Садитесь и молчите.

Я вжался в кресло, мечтая провалиться сквозь пол прямо в подвал, к крысам. Там было бы уютнее. Рядом сидел Сашка, начальник логистики, мой давний конкурент и завистник. Он наклонился ко мне и шепнул, дыша мятной жвачкой: — Аркаша, ты чего? Жена утюг пропила? Или из дома выгнала? Видок, брат, реально как у бомжа с вокзала. И пятно на штанах. Ты что, едой жонглировал?

— Отвали, — огрызнулся я шепотом. — Утюг сломался. — А химчистки в Москве закрыли? — хмыкнул он.

Весь остаток планерки я сидел как на иголках. Мне казалось, что все смотрят только на мой воротник и на жирное пятно. Что от меня разит потом и старой колбасой. Я чувствовал себя голым. Всю жизнь я считал, что мой статус, мой лоск, мое уважение в коллективе — это моя личная заслуга. Мой ум, моя харизма, моя порода. Но