Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

Я осталась стоять в дверях. Сцена была достойна премии «Золотая малина» за переигрывание. Аркадий приподнялся на локте, изображая невероятное усилие, словно поднимал могильную плиту. — Доченька... Приехала... — прохрипел он. — Да ничего. Скриплю. Сердце вот только... жмет. И головокружение. От истощения, наверное. Сахар упал, поди.

Василиса метнула в мою сторону взгляд, полный праведного гнева. — Мама! Ты видишь? Он еле говорит! Ты что, правда его не кормишь? Это же абьюз! Экономическое и физическое насилие!

Я спокойно прошла мимо них на кухню. — Чай стынет, Василиса. Если ты хочешь поговорить фактами — иди сюда. Если ты хочешь участвовать в любительском театре — оставайся в партере.

Я села за стол. Прямая спина. Руки сложены перед собой. Я чувствовала себя аудитором перед нерадивыми менеджерами. Через минуту Василиса появилась в дверях кухни. Она была зла. Губы поджаты, ноздри раздуваются. Она плюхнулась на стул напротив меня. — Ну? — спросила она требовательно. — Что происходит? Что за детский сад, мам? «Не готовлю», «не стираю». Тебе пятьдесят лет, а ведешь себя как подросток в пубертате. Папа работает, он устает. Ты обязана обеспечивать тыл. Это твоя функция!

Слово «функция» резануло слух. Отлично. Вот мы и перешли к определениям. — Функция, — повторила я медленно. — Интересный термин. Скажи, Вася, а у тостера есть чувства? А у стиральной машины есть право на выходной? — Не утрируй! Ты жена! — Я жена. Не прислуга. Не рабыня. И не мультиварка. Кстати, о мультиварке. Я кивнула на коробку в углу. — Папа подарил мне ее на юбилей. Вместо внимания, вместо отдыха. Чтобы я работала эффективнее. Хороший подарок, правда?

Василиса закатила глаза. — Ой, ну началось. Опять тебе подарок не тот. Мультиварка — это полезная вещь! Он заботился! А ты вечно всем недовольна. Тебе хоть звезду с неба достань, ты все равно найдешь, к чему придраться. «Криво висит», «не тот спектр». Ты душная, мам. С тобой тяжело.

Я достала из кармана сложенный листок. Чек. Разгладила его на скатерти. Повернула к дочери. — Посмотри. — Что это? — она брезгливо взяла бумажку двумя пальцами с длинным маникюром. — Это чек. Из кармана твоего отца. Дата — день моего юбилея. Сумма — сто двадцать пять тысяч рублей. Василиса пробежала глазами по строчкам. — Браслет... «Golden Era»... Ну и? — Читай внизу. Там приписка. — «Моей страстной Аллочке», — прочитала она вслух.

Повисла пауза. Я ждала. Я смотрела на ее лицо, надеясь увидеть там шок, обиду за мать, возмущение. Василиса положила чек на стол. И пожала плечами. — И что?

Мир качнулся. Стежки на ткани реальности лопнули. — Что значит «и что»? — переспросила я тихо. — Мам, ну ты как маленькая, — Василиса вздохнула, словно объясняла прописные истины неразумному ребенку. — Ну, купил. Ну, баба у него какая-то. И что теперь? Трагедия века? — Он украл эти деньги из семьи, Василиса. Это четыре мои зарплаты. Он подарил мне кастрюлю, а любовнице — золото. Тебя это не смущает?

— Ой, не считай чужие деньги, это дурной тон, — отмахнулась она. — Папа зарабатывает, имеет право тратить. Ему, может, разрядка нужна. Ты себя в зеркало видела? Ты же вечно с кислым лицом, вся в проблемах, в работе, в своих тряпках. А мужику нужен праздник. Драйв. Энергия. Вот он и нашел... Аллочку. Это нормально. Это полигамия, мам. Биология.

Я смотрела на свою дочь. Передо мной сидела красивая, молодая женщина, которая говорила словами старого, циничного сутенера. — То есть, по-твоему, — сказала я ледяным тоном, — это нормально, когда муж использует жену как ресурс для обслуживания, а ресурсы — деньги и эмоции — отдает другой? Это называется «биология»?

— Это называется жизнь, мама! — Василиса повысила голос, в ее тоне прорезались истеричные нотки. — Все так живут! У Светки отец гуляет, у Машки вообще две семьи. И ничего, матери терпят. Потому что они мудрые! Потому что они понимают: худой мир лучше доброй ссоры. Надо уметь прощать. Надо быть выше этого. А ты... Ты просто эгоистка. Ты уцепилась за эту бумажку, чтобы разрушить всё, что у нас есть.

Она потянулась к пирожному, отломила кусочек вилкой и отправила в рот. — Ммм, вкусно. «Азбука»? Хоть на это денег не пожалела. Она жевала и говорила с набитым ртом: — Ты сейчас чего добиваешься? Развода? Ок, разведетесь. И что дальше? Ты останешься одна в пустой квартире. Старая, никому не нужная разведенка с копеечной пенсией. Папа уйдет к этой Алле, у него все будет в шоколаде, он мужик видный. А ты? А я? Ты обо мне подумала?

— О тебе? — я с интересом посмотрела на нее. — Да! Обо мне! — она стукнула вилкой по столу, оставив на скатерти кремовый след. — У меня магистратура платная, между прочим. Триста тысяч в год. Папа платит. А если ты его сейчас выдоишь своим разводом, если он уйдет и психанет, кто платить будет? Ты? С твоей зарплатой швеи? — Технолога, — поправила я автоматически. — Да какая разница! Копейки твои! Мне жить на что? Я машину хотела менять весной! Папа обещал добавить! А теперь что? Из-за твоей гордости я должна в метро ездить?

Вот оно. Истина вылезла наружу, голая и неприглядная. Ее не волновала моя боль. Ее не волновала измена отца. Ее не волновала справедливость. Ее волновал только бесперебойный поток финансирования. Она смотрела на наш брак не как на союз людей, а как на кормушку. И сейчас она боялась, что я, в своем бунте, опрокину это корыто.

Я встала. Подошла к окну. На улице зажегся фонарь, освещая лужу, в которой плавал какой-то мусор. Я чувствовала, как внутри меня что-то умирает. Тихо, без агонии. Просто останавливается. Это умирала моя иллюзия о том, что я — хорошая мать. Я не воспитала дочь. Я вырастила паразита. Маленькую копию Аркадия, только в юбке и с лучшим маникюром. Я оберегала ее от быта. «Васенька, не мой посуду, испортишь ручки». «Васенька, учись, я сама поглажу». «Васенька, тебе нужны эти сапоги, ты же девочка». Я инвестировала в нее все свои силы. И получила дивиденды: полное, абсолютное равнодушие к моей судьбе.

— Знаешь, Василиса, — сказала я, не оборачиваясь. — Есть такое понятие в экономике — невозвратные инвестиции. Это когда ты вкладываешь деньги в проект, а он оказывается пустышкой. И умный инвестор в