Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

сегодня, пряча глаза от шефа, я вдруг с леденящим ужасом понял: мой статус — это заслуга Зои. Это она крахмалила эти чертовы воротнички, создавая мне ореол успешности. Это она следила, чтобы костюмы висели в чехлах, а не валялись комом. Это она выгоняла меня из дома вовремя, сунув в руки завтрак и влажные салфетки. Я был королем, которого играла свита. И без свиты король оказался просто потным, плохо пахнущим мужиком в мятой тряпке.

* * *

К обеду настроение упало ниже плинтуса. Генеральный разнес мой отчет в пух и прах. «Цифры не бьются, Аркадий Петрович. Вы теряете концентрацию. Может, вам в отпуск? За свой счет?». Я вышел из офиса, чтобы проветриться. Курить хотелось страшно, хотя я бросил два года назад под давлением Зои. Сейчас я бы выкурил пачку, не глядя.

Я достал телефон. Надо позвонить Алле. Она поймет. Она поддержит. Она же моя женщина-праздник. Гудки шли долго. Она не любила брать трубку до двенадцати — спала. — Алло? — голос был сонным, капризным, с хрипотцой. — Привет, малыш, — я постарался придать голосу бархатные, мужественные нотки, но вышло жалобное скрипение. — Не разбудил? — Разбудил, конечно, — зевнула она, и я услышал шуршание шелковых простыней (тех самых, на которых я лежал в выходные). — Я только легла под утро, мы с девчонками в клубе зависли. Что хотел?

Меня кольнуло ревностью. В клубе? Пока я тут страдал на жестком диване и давился сухой пиццей? — Да так... Просто хотел голос услышать. Слушай, Алл, давай пообедаем? Мне нужно выговориться. День — просто ад. Шеф звереет. — Ой, котик, я не могу, — в ее голосе не было и капли сочувствия. — У меня запись на ноготочки в два, а потом массаж лица. Я занята. Давай вечером? Сводишь меня в тот рыбный ресторан, на Тверской? Я хочу устриц.

Меня бросило в холод. Рыбный ресторан. Устрицы. Чек там будет тысяч пятнадцать, минимум. А у меня в кармане — дыра. — Вечером я не могу, — соврал я. — У меня... дома сложная ситуация. Зоя лютует. — А, твоя старушка? — Алла хихикнула, и это прозвучало зло. — Узнала про браслет? — Узнала. — И что? Скандал? Тарелки била? — Хуже, — я вздохнул, глядя на мокрые ботинки. — Она объявила бойкот. Не готовит, не стирает. Устроила, понимаешь, забастовку. Я сегодня на работу пошел в неглаженом. Представляешь? Шеф заметил. Позор на всю фирму.

Я замолчал, ожидая, что она скажет: «Бедненький! Приезжай ко мне, я тебя накормлю, рубашку отпарю, у меня же есть отпариватель! Плюнь на нее!». Но Алла помолчала секунду и выдала брезгливо: — Фу, Аркаш. Ты что, реально в мятом пошел? Ну ты даешь. Ты же лицо фирмы, ты сам говорил. Нельзя так опускаться. Мне бы стыдно было с тобой рядом стоять, если ты как жеванный. — Так я не виноват! Это она утюг спрятала! — Ну так купи новый! Или в прачечную сдай. Или домработницу найми. Ты же мужик, решай проблемы! А то звонишь и ноешь: «Жена не погладила». Смешно даже. Ладно, мне бежать пора, такси приехало. Пока!

Гудки. Я стоял с телефоном в руке, и меня обтекало грязью проезжающих машин. «Смешно даже». Ей смешно. Ей плевать, что у меня проблемы. Ей плевать, что я потратил на нее последние деньги. Ей главное — «ноготочки» и чтобы я был красивым спонсором с устрицами. Впервые образ «страстной Аллочки» дал трещину. Я увидел за длинными ресницами и пухлыми губами холодный, расчетливый оскал. Она не станет мне гладить рубашки. Никогда. Она создана для праздника. А праздник нужно оплачивать. А чтобы оплачивать, нужно работать. А чтобы работать, нужна чистая рубашка. Круг замкнулся.

Желудок скрутило спазмом. То ли от голода, то ли от обиды. Я поплелся в ближайшую «Крошку-Картошку». На нормальный бизнес-ланч денег было жалко — надо тянуть до аванса. Взял самую дешевую печеную картофелину с наполнителем «салат оливье». Сел за липкий столик в углу, где пахло хлоркой. Попробовал. Гадость. Майонез кислый, картошка полусырая, горошек твердый как пули. Вспомнил Зоин оливье. С домашней бужениной, с яблочком антоновка, нарезанный кубиками идеального размера... К горлу подступил ком. Не от любви к жене. От жалости к себе. Как она могла? Как она могла бросить меня вот так, одного, в этом жестоком мире общепита и мятых воротничков? Это же предательство! Мы в ответе за тех, кого приручили! А она приручила меня к комфорту, сделала меня зависимым, а теперь выкинула на мороз, как домашнего кота, который не умеет ловить мышей.

Мне нужен был союзник. Срочно. Человек, который поймет меня. Который скажет, что Зоя не права. Что она монстр. Что я — жертва обстоятельств. Алла отпала — она потребитель. Друзья? Сашка только поржет и разнесет сплетни. Василиса. Точно. Дочка. Моя кровинушка. Папина дочка. Я баловал ее всю жизнь, покупал лучшие гаджеты, оплачивал институт (ну, то есть мы с Зоей оплачивали, но деньги-то я давал!). Она должна быть на моей стороне. Она современная, она поймет, что у мужчины могут быть... ну, маленькие слабости. И что мать реагирует неадекватно.

Я набрал номер дочери. — Да, пап? — голос Василисы был бодрым, фоном играла какая-то клубная музыка. — Привет! Как юбилей прошел? Маме подарок понравился? Мультиварка зашла?

Она ничего не знала. Зоя ей не звонила. Отлично. Первый ход за мной. Кто первый рассказал историю, тот и прав.

— Привет, солнышко... — я сделал голос максимально страдальческим, добавив старческой хрипотцы. — Юбилей... прошел. Подарок... ну, мама твоя, как всегда. — В смысле? Ей не понравилось? Ты же говорил, это флагманская модель! — Дочка, тут такое дело... — я выдержал паузу МХАТа. — Мама... она, кажется, немного не в себе. — Заболела? — тревога в голосе. — Психически, Вась. Психически. У нее, наверное, возрастной кризис. Гормоны, климакс, я не знаю. Она... она выгнала меня из спальни. — Чего?! — Да. Сплю на диване, спина отваливается, ходить не могу. Но это ладно. Она объявила мне голодовку. Дома шаром покати, ни крошки хлеба. Я сегодня на работу пошел голодный, представляешь? И в мятой рубашке. — Почему в мятой? — Она отказалась гладить! Сказала: «Сам делай». А я же не умею, ты знаешь. Я попробовал... — я посмотрел на свой палец, где было крошечное покраснение, и вдохновенно соврал: — Я обжегся, Вася. Сильно. Волдыри на ладони. Шеф орал на меня полчаса за внешний вид. Я, может, премию потеряю. А маме все равно. Она ходит с каменным