Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

Я вышла из кухни. Спиной я чувствовала его взгляд — растерянный, злобный, непонимающий. Взгляд брошенного пса, который не понимает, почему хозяин перестал наполнять миску.

В гостиной я наткнулась на гладильную доску. Она стояла разложенная посреди комнаты, как баррикада. На ней валялись серые брюки Аркадия. Мятые, с какой-то белесой полосой — видимо, он пытался их погладить утром, но бросил. Утюг стоял рядом, на подставке, холодный. Провод валялся на полу. Тот самый «сломанный» утюг.

Я подошла к доске. Взяла брюки двумя пальцами, как дохлую мышь, и сбросила их на кресло. Сложила доску с громким лязгом. Убрала её за шкаф. Утюг смотала. Он был вполне рабочий, но Аркадий этого не знал. И проверять он боялся — вдруг и правда «коротнет». Я убрала утюг в нижний ящик комода, подальше. С глаз долой. Комната стала просторнее.

Я пошла в спальню. Закрыла дверь. На этот раз на защелку. Села на кровать. Включила торшер. Мягкий желтый свет залил пространство, выхватывая из полумрака корешки книг. За стеной, на кухне, гремел Аркадий. Он специально громко двигал стулья, включал воду так, что трубы гудели, что-то ронял. Он создавал шум, чтобы привлечь внимание. Как ребенок, который разбил вазу и ждет, когда мама прибежит ругать. Но мама не прибежит. Мама уволилась без выходного пособия.

Я открыла книгу, но читать не могла. Я слушала. Вот он включил телевизор на кухне. Громко. Какой-то боевик, стрельба, визг тормозов. Вот хлопнула входная дверь — курьер привез пиццу. — Сколько-сколько?! — голос Аркадия пробился даже сквозь телевизор. — Грабеж! Ладно, на, сдачи не надо. Шуршание коробки. Чавканье. Запахло горячим тестом, дешевой колбасой, орегано и расплавленным сыром. Запах просочился даже через закрытую дверь, дразня рецепторы. Мой организм, привыкший к сытным ужинам, предательски заурчал. Я отломила кусочек сыра. «Терпи, — сказала я себе. — Свобода требует жертв. Лучше голодать, чем есть из рук того, кто тебя предал и считает дурой».

Через час звуки на кухне стихли. Шаги. Тяжелые, шаркающие. Он подошел к двери спальни. Дернул ручку. Закрыто. — Зоя, — голос глухой, обиженный, сытый. — Открой. — Нет. — Я спать хочу. Это моя кровать. — Твоя кровать в гостиной. На диване. Там же, где ты спал вчера. — У меня спина болит! Ты изверг! Я сегодня весь день на ногах! — Выпей обезболивающее. — Зоя, ну хватит уже! Ну поссорились и хватит! Я наелся, я добрый. Давай мириться. Я даже... я могу тебе кусок пиццы оставить. Хочешь?

Щедрость невиданная. — Я не ссорилась, Аркадий. Я просто перешла на новый формат отношений. Партнерский. Ты ешь свою пиццу, я ем свой сыр. Ты спишь на своем диване, я на своей кровати. — Какой к черту партнерский?! Мы семья! — Были семьей. Пока ты не начал выводить активы на сторону.

Он помолчал. Тяжело засопел. — Ты все про браслет? — в голосе прорезалось раздражение. — Да сдался тебе этот браслет! Ну купил и купил! Я, может, перепродал его потом! Спекуляция! Бизнес! — Ври дальше, Аркадий. Спокойной ночи.

Он пнул дверь ногой. — Сука! И ушел. Я слышала, как он ворочается на диване в гостиной. Как он кряхтит, пытаясь устроиться на узком сиденье. Как матерится сквозь зубы. Ему было плохо. Ему было неуютно. Ему было одиноко. В его мире, где он был Солнцем, вокруг которого вращаются планеты-слуги, внезапно погас свет. Планеты сошли с орбиты и улетели в открытый космос.

Я погасила торшер. Легла под одеяло. Положила руку на пустую половину кровати. Прохладно. Страшно ли мне? Да. Я не знала, что будет завтра. Хватит ли у меня денег снять жилье, когда он меня выгонит (а он попытается, я знала его мелочную натуру). Как я скажу Василисе. Как поделю имущество. Но этот страх был другим. Это был страх перед прыжком с парашютом. Страшно шагнуть в бездну, когда стоишь на краю люка. Но когда ты летишь — ты чувствуешь ветер.

Я вспомнила сегодняшний день. Оверлок. Людочка. «Вы — гений, Зоя Павловна». Я могу починить машину. Я могу настроить строчку. Я могу настроить свою жизнь. Инструкция проста: убрать лишнее, затянуть ослабленное, смазать работающее. И безжалостно выкинуть бракованные детали.

— Спокойной ночи, Зоя, — прошептала я. — Ты молодец. Ты выдержала первый день блокады.

За окном шумел ночной город. Где-то там, в одной из тысяч светящихся квартир, возможно, сидела Аллочка и любовалась браслетом, примеряя его перед зеркалом. Она не подозревала, что этот браслет — тикающая бомба, которая скоро разнесет её уютный мирок за чужой счет. Что скоро ей придется узнать, сколько стоит обслуживание Аркадия Васюкова. А я засыпала. И мне не снились ни грязные рубашки, ни пригоревшие яйца. Мне снилось море. Огромное, чистое, холодное море, в котором я плыла одна, и никто не тянул меня на дно, хватая за ноги.

* * *

Проснулась я за минуту до будильника. 5:59. Организм, перестроенный на военное положение, мобилизовался. Никакой вялости. Никакого желания поваляться. Я встала, заправила постель. Идеально ровно, уголок к уголку, без единой складки. Моя территория должна быть безупречной. Вышла из спальни.

В гостиной, на диване, храпел Аркадий. Он спал, свесив руку к полу, рядом валялась пустая коробка из-под пиццы с жирными пятнами масла. На ковре — крошки. В комнате стоял тяжелый, спертый дух чеснока, дешевой колбасы и перегара. Я прошла мимо на цыпочках. Не потому, что боялась разбудить. А потому, что не хотела с ним разговаривать. Видеть его не хотела.

Ванная. Душ. Контрастный. Ледяная вода — кипяток — ледяная. Я надела свое лучшее белье. То, которое берегла для особого случая. Черное, кружевное, дорогое. Никто его не увидит под свитером, но я знала, что оно на мне. Это давало осанку. Спина выпрямлялась сама собой. На кухне я сделала кофе. Только себе. Чашка дымилась в моих руках. Аромат был горьким и честным. Я посмотрела на часы. 6:45. Аркадию вставать через пятнадцать минут, если он хочет успеть. Его рубашка — та самая, которую он вчера так и не погладил, а потом в истерике бросил на кресло — так и лежала там, мятым белым комом. Рядом с коробкой от пиццы. Натюрморт «Жизнь холостяка».

Я допила кофе. Помыла чашку. Вытерла насухо. Поставила в шкаф. На столе я достала свой блокнот и открыла новую страницу.