Сюрприз в сугробе. Замуж за Морозко - Ника Мур

— У-у-у… — провыла она. — Укусил! Сундук-то… кусачий! Не пущает! Ой, Марфушенька, погубит он нас! Чернокнижие это!

— Это не чернокнижие, а защита интеллектуальной собственности, — я медленно подошла к гудящему ящику. — Отойдите обе.

— Не подходи, доча! Убьет! — заголосила мать, пытаясь ухватить меня за край юбки. — Вишь, он как рычит, пес ледяной!

Я не слушала. Я чувствовала, как от сундука исходит не просто холод, а некое… приглашение? Вибрация, которая отзывалась в моих пальцах странным покалыванием. Я вспомнила, как Морозко смотрел на меня в лесу — с этим прищуром, мол, «посмотрим, что ты за фрукт».

Я спокойно протянула руку и положила ладонь на массивную крышку, прямо там, где секунду назад рассыпался топор.

Маманя зажмурилась. Настенька прижала руки к груди.

Тишина.

Гудение мгновенно смолкло. Холод под моей ладонью из обжигающего стал… ласковым. Ледяная корка, покрывавшая кованый металл, под моими пальцами начала таять, превращаясь в чистую, прозрачную воду, которая тут же испарилась, обнажая тончайшую резьбу. Сундук словно выдохнул, признавая хозяина.

— Авторизация прошла успешно, — прошептала я, чувствуя, как по губам ползет невольная улыбка. — Админ в системе.

— Ох… — только и смогла выдать Маманя. — Сама… Сама допустила. Прынцесса ты наша, точно прынцесса! Вишь, как он под тобой стелется!

— Открывать пока не будем, — я убрала руку. Сундук снова подернулся легкой изморозью, закрываясь на «ключ». — Сначала нам нужно подготовить помещение. Я не собираюсь инспектировать содержимое в этом… хлеву.

Я развернулась к женщинам. В моем взгляде сейчас было столько управленческой мощи, что Настенька непроизвольно вытянулась во фрунт.

— Так, персонал, слушаем вводную. У нас чрезвычайная ситуация в области санитарии. Настя, сколько воды в котлах?

— Г-греется, Марфушенька… — пролепетала она.

— Мало. Нужно еще. И найди песок. И щелок. И самую жесткую мочалку, какая есть в этом доме. Маманя!

— Я здесь, ягодка!

— Бросайте свои стенания по свиньям. Сейчас вы берете вот эту тряпку — нет, эту выкиньте, она сама уже может ходить, — я брезгливо отпихнула ногой засаленную ветошь, лежавшую на лавке. — И начинаете отмывать стол. И лавки. И пол. До белого дерева. Чтобы я могла видеть в столе свое отражение и не пугаться.

— Да как же так, доченька? — Маманя попыталась было возмутиться. — Чай, не хоромы боярские, испокон веков так жили… Грязь-то, она для тепла!

— Грязь — это не для тепла, маманя. Грязь — это для бактерий. А бактерии — это мелкие, невидимые глазу вурдалаки, которые жрут ваше здоровье, портят мой цвет лица и делают нас бедными. Мы начинаем санитарную революцию. Либо в этом доме будет пахнуть чистотой и мылом, либо я заберу сундук и уеду обратно к Морозко. Там, по крайней мере, стерильно.

Угроза «уеду к Морозко с сундуком» сработала как магическое заклинание. Маманя, кряхтя и ворча про «новые порядки», схватилась за ведро.

Следующие три часа в избе стоял такой грохот и плеск, будто мы топили титаник. Я не просто командовала — я инспектировала каждый угол.

— Что это? — я ткнула пальцем в темный сгусток за печкой.

— Так… домовой, поди, гнездо свил, — неуверенно предположила Маманя, вытирая пот со лба.

— Это не гнездо домового, это склад биологических отходов. Вымести! Сжечь! Углы обработать кипятком! Настя, не жалей песка! Шоркай так, будто от этого зависит твоя судьба. А она, поверь мне, от этого и зависит. Чистоплотность — это первый шаг к самоуважению.

Настенька работала молча, сосредоточенно. Я видела, как она периодически бросает на меня быстрые, полные недоумения взгляды. Раньше Марфуша заставляла её работать, чтобы поиздеваться. Теперь я заставляла её работать, чтобы… работать. И это ломало её привычную картину мира.

К вечеру изба преобразилась. Конечно, до операционной было далеко, но запах кислятины и застарелого жира сменился ароматом чистого дерева и свежего пара. С окон смыли слой копоти, и в горницу ворвались сиреневые сумерки, отражаясь в выскобленных до белизны лавках.

Я устало опустилась на табурет. Тело Марфуши, привыкшее к горизонтальному положению, ныло и требовало калорий. Но лицо… я провела рукой по щеке. Свекла ушла, оставив лишь легкое раздражение, сажа больше не сыпалась в глаза.

— Настя, — позвала я тихо. — Подойди.

Сестра приблизилась, вытирая руки о передник. Она выглядела измотанной, но… живой. В её глазах больше не было того застывшего ужаса, только глубокое любопытство.

— Ты молодец, — сказала я, и видела, как она вздрогнула от этого простого слова. — На сегодня всё. Завтра продолжим. Иди, умойся нормально и отдохни.

Когда женщины ушли в сени к рукомойнику, я осталась одна у сундука. В избе было тихо, только сверчок робко пробовал свой голос где-то под печью.

Я посмотрела на ледяной ящик. В сумерках он казался пульсирующим сердцем этого дома. И вдруг…

Динь.

Тонкий, мелодичный звук, похожий на звон хрустального колокольчика, донесся изнутри сундука. Крышка едва заметно дрогнула, и в щели между металлом и льдом вырвалась тонкая струйка пара.

Я принюхалась.

Сердце пропустило удар. Это не был запах хвои или мороза.

В выскобленной, чистой избе, посреди лютой русской зимы, вдруг отчетливо и ярко запахло летом. Нагретой на солнце землей, свежей зеленью и… клубникой. Сладкой, сочной, спелой садовой земляникой. Запах был настолько реальным, что у меня свело челюсти.

— Продукт… — прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Он передал мне образец.

Я осторожно прилегла на лавку рядом с сундуком, положив голову на скрещенные руки. Ледяная вибрация сундука убаюкивала, а аромат ягод обещал, что завтрашний день будет стоить всех сломанных топоров мира.

— Ну, Морозко… — сонно пробормотала я. — Маркетинговый ход засчитан. Посмотрим, какой у нас будет ROI.

Я заснула, и впервые за долгое время мне не снились отчеты и налоги. Мне снились бесконечные зеленые поля, усыпанные красными ягодами, и холодные, прозрачные глаза, которые смотрели на меня с нескрываемым интересом.

Сказка начинала приобретать вкус. И этот вкус мне определенно нравился.

Глава 5

(от лица Настеньки)

Тень сестры и свекольный демакияж

Я сидела за печкой, стараясь дышать через раз, чтобы не выдать своего присутствия даже шорохом подола. В горнице было непривычно. Обычно к этому часу изба пахла кислым тестом, застоявшимся дымом и сердитым сопением матушки, но нынешний вечер выдался… иным. В воздухе плавал едкий, щиплющий ноздри дух щелока, мокрой древесины и чего-то еще — тонкого, сладкого, пугающего, что исходило от ледяного сундука посреди комнаты.

Марфуша спала. Она лежала прямо на этом холодном страшилище, закинув руку за голову, и в отсветах затухающей лампады её