После развода. Вернуть истинную - Татьяна Бэк

в силах говорить.— Ладно, место есть. — хозяин двинулся вглубь жилища, к занавеске из потёртой ткани, но на полпути остановился и обернулся. Его внимательный взгляд упёрся в моё лицо, но видел, казалось, что-то за моей спиной, в самом прошлом. — А дракон... он ведь знает. Чует фальшь в своей крови. Рано или поздно, он придёт. И тогда... тогда всем нам несдобровать.Старик откинул занавеску и скрылся в темноте, оставив меня сидеть с внезапно похолодевшими от его слов руками. Пристанище обернулось новой загадкой, а тишина наполнилась тревожным ожиданием.

Глава 11

Слова Идора о драконе впились в сознание, как заноза. Я ворочалась на жёсткой лежанке, прислушиваясь к ночным звукам. Каждый скрип дерева, каждый шорох за стеной казался предвестником появления исполинской тени в небе. «Он придёт». Зачем? Чтобы покарать меня за неудавшийся ритуал? Хозяин дома знал больше, чем говорил. Эта мысль не давала покоя.

Утро принесло не облегчение, а новые тревоги. Деревня просыпалась медленно, но первый же крик, прозвучавший с окраины, заставил меня вскочить. Это был не просто плач — это был вопль ужаса.

Я выбежала на улицу. У дальнего амбара столпились люди. В центре круга, на корточках, сидела молодая женщина, прижимая к груди мальчика лет пяти. Его лицо было багровым от жара, губы потрескались. Но самое страшное — на его шее, прямо под ухом, зловеще пульсировал огромный, уже прорывающийся фурункул.

— Лекарь в город уехал! — металась пожилая женщина, пытаясь приложить к воспалению какую-то зловонную кашицу. — А ребёнок-то горит! До вечера не дотянет!

«Абсцесс. Флегмона. Сепсис», — пронеслось в моей голове леденящей душу картинкой из учебника по хирургии. Я видела такие случаи. Без срочного вскрытия и антибиотиков — смерть.

— Отойди! — рыдала мать, прижимая ребёнка ещё сильнее. — Не тронь его!

— Кипятка! — крикнула я, пробиваясь сквозь толпу. Мой голос прозвучал неожиданно громко и властно. — И чистой тряпицы! Сейчас же!

На меня зашикали, кто-то грубо оттолкнул.

— Кто ты такая? Колдовать вздумала, чужая?

В глазах матери читался животный ужас. Она видела во мне не помощницу, а угрозу. Отчаяние сдавило горло. Я могла помочь, но мне не давали.

И тут из своей избы, словно древний дух леса, вышел Идор. Он не кричал, не жестикулировал, а просто стоял, опираясь на свой корневидный посох, и его синие глаза медленно обводили толпу. Шум стих почти мгновенно.

— Дай ей место, Арина, — тихо сказал он матери. — Её руки... они видят болезнь.

В его словах не было приказа, лишь непререкаемая уверенность. Женщина, всхлипывая, ослабила хватку.

Я действовала быстро, на автомате. Пока несли котелок с кипятком, я продезинфицировала в пламени факела свой короткий нож. Руки не дрожали. Внутри была лишь холодная концентрация. Я говорила с мальчиком, гладила его по волосам, глядя в затуманенные жаром глаза.

— Сейчас будет немного больно, но потом станет легче. Дыши, солнышко, дыши.

Лезвие вошло в гнойник быстрым, точным движением. Гной хлынул густой волной. Я выдавила всё до чистой крови, промыла рану настоем ромашки, которую мне тут же подала одна из женщин. Потом заложила в полость мазь из растёртого в пыль ладанника и подорожника — лучшее, что было в моём скудном арсенале, и туго забинтовала.

Всё это время в толпе стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием ребёнка и моими короткими указаниями. Когда я закончила, мальчик уже не ревел, а просто лежал, устало и глубоко дыша. Страшный багровый цвет с его лица начал уходить, сменяясь бледностью, но жар уже спадал.

Я осталась сидеть рядом, пока он не уснул крепким, исцеляющим сном. Мать, Арина, смотрела на меня уже не со страхом, а с немым вопросом и зарождающейся надеждой.

— Меня зовут Лора, — сказала я ей тихо. — С малышом всё будет в порядке.

Ко мне подошел Идор. В руках он держал не только мой узелок, но и небольшую, истёртую кожаную сумку, набитую до отказа.

— Твои вещи. И кое-что из моего старого запаса, — он протянул её мне. Сумка была тяжёлой. Внутри лежали свёртки с травами, рулоны чистого, хоть и грубого полотна, костяной пинцет, небольшая медная ступка с пестиком и даже маленький, остро заточенный скальпель. — Не мне судить, дар это или ремесло. Но эти руки... они не для того, чтобы без дела сидеть. Останешься — работы хватит. Детей здесь много. А болеют они часто.

В тот день ко мне обратились ещё несколько человек. Старик с коленом, распухшим от запущенного артрита. Я сделала ему согревающий компресс. Девушка с глубоко впившейся в ладонь занозой — я извлекла её и обработала рану. С каждым человеком уходила часть моей собственной боли, моего одиночества. Я снова была полезной. Нужной.

К вечеру, когда последний страждущий ушёл, Идор подвёл меня к краю деревни, к небольшой, почерневшей от времени избе, стоявшей чуть поодаль, у самого леса.

— Избушка пустовала с прошлой зимы. Хозяин помер. Крыша течёт, стены задувает. Но если руки золотые... они и это починят. Да и я помогу! — Он повернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился. — Дракон... он придёт не за тобой, дитя. Он придёт за правдой. А правда, как ржавчина, всегда проедает ложь. Рано или поздно.

Старик  ушел, оставив меня стоять перед ветхой дверью. Я вошла внутрь. Пахло пылью, мышиным помётом и сыростью. В углу висела паутина, а через дыры в соломенной кровле виднелось потемневшее небо. Но сквозь эти дыры пробивались лучи заходящего солнца, окрашивая всё в золотистые тона. И в одном из лучей, прямо на грубом деревянном столе, лежал свежий, ещё тёплый каравай хлеба и глиняный кувшин с молоком. Кто-то из деревни уже принял меня.

Я обошла свою новую, ветхую собственность. Сердце сжалось от масштаба разрушений, но потом расправилось, наполняясь странным, давно забытым чувством — предвкушением труда. Своими руками я могла превратить эти руины в дом. В лечебницу.

Легко ступая, вышла на порог, глядя на огоньки в окнах других изб. Здесь, на отшибе, я была и среди них, и отдельно. Под защитой, но и под прицелом. Слова Идора о драконе и правде висели надо мной тёмным облаком. Но прямо сейчас, с тяжёлой сумкой лекарств в руке и с хлебом на столе, я была не беглянкой, не жертвой. Я была Алисой, которая нашла, за что зацепиться в этом чужом мире. И это было сильнее любого страха.