Я влюбилась не в того отца - Ауриния Лавр

— Вы здесь одна работаете? — спросила она.

— Нет, со мной еще Светлана, моя сменщица. Она сегодня раньше ушла.

— Ясно, — кивнула она. — Тяжело, наверное, одной со всеми справляться.

— Привыкли, — улыбнулась я. — Тима у вас молодец, очень общительный мальчик. Сразу со всеми подружился.

Лицо Галины Петровны озарила теплая улыбка.

— Он у нас солнышко. После всего… что было… его радость — это просто чудо.

Меня кольнуло любопытство. «После всего… что было». Что было? Я вспомнила мрачного Ивана, его тотальный контроль. Может, он и на жену свою так давил, что «все и было»? Галина Петровна, должно быть, видела это. Может, она пыталась помочь?

— Да, он замечательный, — осторожно согласилась я. — Иван Александрович… очень о нем заботится. Чувствуется.

Я надеялась, что она что-то добавит. Раскроется. Но ее лицо стало чуть более сдержанным.

— Забота — это его конек, — сказала она, и в ее тоне я уловила какую-то странную ноту. Не осуждение, но… усталость? — Порой даже слишком. Ну, Тимоша, готов? Пойдем, котлетки ждут.

Она взяла Тиму за руку, кивнула мне на прощание и увела его. Я осталась с ощущением легкой недосказанности. Кто она? Почему «помогает семье»? И что значит это «после всего»?

На следующий день за Тимой пришел сам Иван. Он был еще мрачнее обычного. Темные круги под глазами, резче заострились скулы.

— Галина Петровна вчера все сделала правильно? — спросил он вместо приветствия, пока Тима бежал за рюкзаком.

— Все было в порядке, — ответила я. — Она очень милая женщина.

— Она — член семьи, — отрезал он, как будто это что-то объясняло. Потом его взгляд упал на меня, стал изучающим. — Зачем вы задавали ей какие-то вопросы.

Это прозвучало не как вопрос, а как обвинение.

— Я… просто побеседовала, — оправдалась я, чувствуя, как на щеках разливается краска. — Как с любым родственником.

— Не нужно, — сказал он резко. — Не нужно ее ни о чем расспрашивать. Все вопросы — ко мне. Понятно?

Его тон, властный и не терпящий возражений, взорвал во мне все то раздражение, что копилось неделями.

— Иван Александрович, я воспитатель, а не следователь, — холодно парировала я. — У меня нет цели «расспрашивать» кого-либо. Но если ко мне приходит новый человек за ребенком, я имею право поинтересоваться, кто он. Ради безопасности ребенка.

Мы сверлили друг друга взглядами. Тима подбежал, держа в руках рисунок.

— Смотри, что я нарисовал! Это мы с тобой и бабой Галей!

Иван взглянул на рисунок, и что-то дрогнуло в его каменном лице. Почти неуловимо. Он взял листок.

— Хорошо, Тима. Иди одевайся.

Мальчик побежал к шкафчику. Иван снова посмотрел на меня.

— Ваша безопасность — ваше дело. Моя семья — мое. Запомните это.

Он развернулся и пошел помогать Тимке, оставив меня с трясущимися от злости руками. «Моя семья — мое». Какая удобная формулировка для того, кто хочет скрыть что-то нелицеприятное. Моя уверенность в том, что он скрывает какую-то темную тайну, окрепла.

Вечером я пришла домой еще более убежденной в своей правоте. Я рассказала обо всем Лере по телефону.

— Он просто урод, — заключила я. — Контролирует каждый шаг, запрещает даже няне разговаривать. Представляешь, каково там его жене было?

— Странно, — задумчиво сказала Лера. — Обычно такие тираны не допускают посторонних. А тут какая-то Галина Петровна, «член семьи».

— Может, она ему подчиняется? Или родственница, которую он тоже держит в ежовых рукавицах.

— Может, — Лера не звучала убежденно. — Ладно, забей. Главное — твой принц на белом мерседесе. Как дела с Артемом?

Я с радостью переключилась на рассказ о наших последних встречах, о том, как он планирует на выходных свозить меня и Варю за город, погулять по лесу. Лера слушала, периодически вставляя свои ехидные, но в целом одобрительные комментарии.

Закончив разговор, я села с чашкой чая и открыла Instagram. Почти машинально, движимая каким-то смутным чувством, я вбила в поиск «Галина Петровна Вершинина». Ничего. Потом просто «Вершинин Иван». Нашлась страница. Закрытая. Аватарка — абстрактное черно-белое фото, похожее на макросъемку какого-то механизма. Ни намека на личное. Как и он сам — непроницаемый, закрытый.

Я выдохнула. Неважно. Не стоит тратить на него время и нервы.

В 23:41 телефон вибрировал.

Иван: «Завтра у Тимы физкультура. Убедитесь, что у него сменная обувь.»

Я закатила глаза. Это было уже совсем за гранью. «Убедитесь, что у него сменная обувь»? Это чья обязанность, интересно? Родителя — сложить вещи ребенку, или воспитателя — лично проверять содержимое каждого рюкзака? Его контроль перерастал в откровенную паранойю и перекладывание ответственности.

Я не ответила. Просто с силой нажала кнопку, переводя телефон в режим «Не беспокоить». Пусть его сообщения тонут в пустоте. У меня была своя, настоящая, наполненная теплом жизнь. И в ней не было места для его больной, удушающей заботы.

Глава 9. Рисунок

На следующее утро я, разумеется, не стала проверять обувь Тимки. Это было бы признанием его правил игры. Я лишь мельком взглянула, когда он переобувался — кроссовки на месте. И все.

Тема занятия была «Моя семья». Я раздала детям листы и карандаши, включила тихую музыку и наблюдала. Для меня эти рисунки — не просто картинки. Это окна в детский мир, иногда радостные, иногда тревожные.

Варя рисовала медленно, тщательно. Снова появился аккуратный домик, папа (крупная фигура в центре), она сама (маленькая, рядом с папой). И снова, в самом углу, тот же невнятный кружок-мама. Но сегодня она взяла коричневый карандаш и заштриховала его, сделала темным, почти невидимым на фоне яркого дома. Мое сердце сжалось. «Она просто скучает по маме и злится, что та “ушла”», — убедила я себя, вспоминая историю Артема.

Потом я подошла к Тимке. Он рисовал с энтузиазмом, размашисто.

— О, Тима, интересно! Расскажешь?

— Это мама! Она красивая.

— Конечно, красивая, — улыбнулась я. — А это что у мамы? — Я указала на синие пятна, на щеках и руках у женской фигуры.

Тима на секунду задумался.

— Это потому что папа ее бьет.

Время остановилось. Музыка в ушах превратилась в белый шум. Я смотрела на синие каракули, на веселое, не осознающее ужаса своих слов лицо Тимки, и мир перевернулся.

«Папа ее бьет».

Все встало на свои места. Все, что я подозревала об Иване Вершинине, оказалось правдой. Хуже правды. Он не просто холодный контролер. Он избивает жену перед ребенком. И теперь, когда жена, видимо, сбежала (отсюда и Галина Петровна появилась), он вымещает свою гиперопеку на сыне.

— Тима… — мой голос