Единственная для курсанта - Женя Громова

Я смотрела прямо перед собой и мечтала только об одном — упасть лицом в подушку и не просыпаться до утра.

Захар проходил вдоль строя, проверяя внешний вид. Останавливался у каждого, цепким взглядом окидывал форму, придирался к мелочам.

Он дошёл до меня. Оглядел меня. Внимательно. Медленно.

— Что, товарищ куратор, не знаете к чему придраться? — выдохнула я, глядя прямо перед собой.

— Тряпку и ведро возьмёшь у дежурного, — сказал он спокойно. — Учебный корпус, третий этаж, левое крыло. Чтоб к утру сияло.

— За что?!

— За несоблюдение субординации.

Я медленно перевела на него взгляд.

В свете тусклых ламп его лицо казалось ещё более жёстким. Высеченным из камня. Ни одной лишней эмоции.

А мне хотелось взвыть.

Ну кто тянул меня за язык?

— Так точно, товарищ старший сержант! — прорычала я и пошла искать тряпку.

На третьем этаже было тихо. Только я, ведро воды, тряпка и мои слёзы.

Пол был грязным. Очень грязным. Казалось, его не мыли со времён основания академии.

Коридор был бесконечным, залитым тусклым светом дежурных ламп.

Архонтов сейчас наверняка в “Турандот”. Заказывает стейк с кровью, пьёт красное вино и рассказывает своим друзьям, какая я неблагодарная дура.

Хрен тебе, Архонтов.

Я с силой возила тряпкой по линолеуму.

И тебе, Корсаков, тоже хрен. Я вымою этот чертов этаж так, что ты в нем отражаться будешь. Если для свободы нужно мыть полы — я буду их мыть. Только бы не сдохнуть в процессе…

Шаги раздались внезапно. Тяжелые, размеренные. Я не подняла головы. Просто продолжала тереть чёрную полосу от чьих-то берцев. Может и моя чёрная жизненная полоса сотрётся?

— Чище, Корсакова. В углах еще осталась пыль.

Я подняла голову.

Захар стоял в проеме, прислонившись к косяку. Без куртки, в одной тонкой футболке, которая обтягивала его плечи так, что было видно каждое движение мышц.

Увидев моё заплаканное лицо он сжал кулаки.

— Почему ты не ушла? — спросил он вдруг. — Вернулась бы в свой мир, эта грязь не для тебя, сама понимаешь.

Я выпрямилась, чувствуя, как хрустит позвоночник. Грязная, лохматая. Опёрлась на швабру.

— Мой мир, — усмехнулась я. — Тебе не понять.

Не буду я перед ним лебезить. Хотя бы не когда мы одни.

— Это не высшая математика, уж постараюсь понять.

— В моем “мире” меня продали как породистую кобылу.

Сказала и улыбнулась, чтобы не заплакать снова. Не буду я перед ним реветь.

— Здесь я хотя бы сама решаю, от чего мне сдыхать. От твоих отжиманий или от усталости.

— Балерина с характером смертника, — констатировал Захар.

— Бальница, — поправила я.

Мы стояли так, смотрели друг на друга. В тусклом свете коридора его глаза казались бесконечно глубокими омутами.

— Не уедешь? — спросил он снова, и в его голосе уже не было привычного льда. Скорее... усталость. И странное, пугающее меня понимание.

Я медленно покачала головой.

— Нет.

— Иди, — сказал он наконец, отлепляясь от косяка.

Я упрямо сжала ручку швабры.

— Я ещё не домыла.

— Иди, я сказал. — Захар сделал шаг вперед и бесцеремонно протянул руку к МОЕМУ ведру.

Это была поблажка. Жалость. И это взбесило меня сильнее, чем все его отжимания на полигоне.

— Отвали! — прошипела я, резко дергая ведро на себя. — Я ещё не домыла. Не надо мне делать одолжений!

Он не ожидал такого отпора. На его лице промелькнуло изумление, моментально сменившееся уже знакомой мне яростью.

— Корсакова, ты идиотка?! — он перехватил дужку ведра, пытаясь вырвать его из моих рук. — Это приказ! Вали в казарму!

— Не пойду! Я не домыла! — я вцепилась в ведро мертвой хваткой.

Для меня это было дело принципа!

Мы тянули ведро в разные стороны. Захар был сильнее, но мое упрямство было безграничным. Вода выплескивалась на пол, заливая берцы и штанины.

— Отпусти, дура! — Захар дернул сильнее, сокращая дистанцию до минимума. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, его бешеное дыхание.

— Нет!

В какой-то момент дужка ведра выскользнула из моих мокрых, ослабевших пальцев. Инерция отбросила меня назад, ноги поехали по залитому водой линолеуму. Я взмахнула руками, пытаясь поймать равновесие, но тщетно.

— Алиса! — Захар рванулся ко мне, бросая ведро. Оно с грохотом рухнуло, выливая всю черную жижу на пол.

Он успел перехватить меня за талию, но было поздно. Он сам поскользнулся в этой луже. И мы вместе, сцепленные в нелепом объятии, рухнули на мокрый пол.

Грохот от падения двух тел и ведра, казалось, должен был поднять всю академию.

Я оказалась внизу. Тяжелое, мускулистое тело Захара придавило меня к ледяному, грязному линолеуму. Я выдохнула весь воздух из легких. Моя форма моментально пропиталась грязной водой.

Но я этого почти не чувствовала.

Потому что Захар лежал прямо на мне…

Глава 8. Ничего не было

Лицо Захара находилось в считанных сантиметрах от моего. Мы были так близко, что я чувствовала бешеный ритм его сердца, который вторил моему собственному.

Мгновение на осознание и…

Мы замерли.

Его серо-стальные глаза впились в мои. В них больше не осталось ледяной ненависти — только темное, тягучее пламя.

Это пламя расплавило время. Секунды растянулись, превращаясь в вечность.

Мокрая ткань формы липла к коже, но я не чувствовала холода — только жар его ладоней, до боли сжимающих талию.

Мы лежали на полу в коридоре, залитые не самой чистой водой, и и нелепость ситуации на мгновение заставила мои губы дрогнуть в попытке улыбнуться. Но…

Захар смотрел слишком серьезно. Его дыхание стало тяжёлым и прерывистым.

И я вдруг ощутила, что между нами слишком мало места. Его не было совсем.

Его руки всё ещё держали меня. Мои — вцепились в его футболку.

Вода капала с его волос на моё лицо.

— Я... — начала я, пытаясь обрести голос.

— Молчи, — оборвал он, едва касаясь моих губ своими.

И в следующее мгновение он меня поцеловал.

Это не было похоже на романтическую сцену из кино. Его губы врезались в мои неистово, жадно, по-зверски. Он забирал воздух, выпивал душу. До дна. До последней капельки. Не давая шанса опомниться.

А я… не знаю, что со мной произошло. Наверное я просто забылась. Расслабилась