Нешуточная любовь - Бетти Коррелло

Единственное, что связывало нас с южной половиной Нью-Джерси, – это мосты и бархатный кулак демократии. Весь Эвергрин состоял из болот, песка и полузатопленных причалов, покачивающихся на приливных волнах.

Я остановилась на светофоре. Улицы вокруг пульсировали пляжным августовским оживлением: веснушчатая босая девчонка с густым хвостом светлых волос и сгоревшими плечами проехала мимо на велосипеде, лениво оттолкнувшись ладонью от капота моей машины; туристы выгружали вещи на парковке «Бэй-Бриза», первого мотеля на острове, радушно ожидающего гостей; на ветру развевалась целая армия американских флагов, уходящая в бесконечность до самого океана. Я уже и забыла, всегда ли Эвергрин так яро любил Америку, или просто застрял в похмельном ура-патриотизме, царящем в дни между Днем независимости и Днем труда. Город гудел своей песней, проникая в салон сквозь опущенное стекло.

Десять лет назад Эвергрин в основном состоял из ломбардов. Темные набережные освещались исключительно пиццериями с одинаковыми названиями – «У Джима», «У Джен», «У Джини». Теперь на месте пустующих домов красовались кафешки, квест-комнаты, корейские закусочные, пахнущие жареной курицей, и сувенирные лавки, славящие величие ветряных колокольчиков. С набережной доносилась музыка карусели – той самой, что простояла сломанной половину моего детства, и единственное, что там можно было найти, – это написанную от руки табличку «Увидимся следующим летом!» на заднице лошади с пустыми глазами. Видимо, кто-то наконец-то раскошелился на ремонт.

В детстве море было моей тюрьмой, и я мечтала о суше – мечтала жить на Большой земле, поближе к крутым магазинам и концертным площадкам, где выступали «Грин Дей». Уж точно не в отсырелом раю для жалких преступников и преступно жалких.

Но теперь от бывшей дыры ничего не осталось. Эвергрин стал похож на настоящий город, куда можно было приехать прицельно, а не потому, что ехал грабить продуктовый и заплутал по пути.

«Может, и у меня получится притвориться, что я здесь по делу».

Стоило мне об этом подумать, как стоявшая на углу старушка в брючном костюме повернулась, и я увидела табличку в ее руках:

«Уверуйте во Христа!!! Птицы вперед!!!»

Ясно.

Мимо проносились разноцветные дома и мотели, старое красно-белое кирпичное здание на углу Брамблберри и Уошингтон, где ютился «Бильярд» – старейший кабак Эвергрина, основанный в 1962-м. Пока меня не было, его чутка подлатали. Вскоре дорога свернула в песчаный тупик, и я остановилась у здания в форме буквы «Г», построенного вокруг парковки и бассейна. Внутрь вели рубинового цвета двери, а с вывески на меня улыбался херувим, надпись под которым гласила: «Квартирный комплекс “Бель Соль”».

Я вернулась домой.

Уже полностью сухая после купания, я тащила чемодан по деревянной лестнице, ведущей к квартирам второго этажа. По носу струился пот, и каждая крупинка соли и песка ощущалась на разгоряченной чувствительной коже сущим адом.

– Сука. Твою мать. – Я заправила за ухо выбившуюся прядь распушившихся после купания волос. По щеке стекла капля пота, сорвалась и упала на незнакомый ботинок.

– Помочь? – прорычал сверху голос с сильным джерсийско-итальянским акцентом.

Я вскинула голову, щурясь на солнце, и увидела вылитого двойника Дэнни Де Вито, загорелого до цвета поджаренной сосиски. Он стоял, прикрывая глаза мозолистой ладонью, а из угла его рта торчала зубочистка. Я слабо представляла, чем он сможет помочь, учитывая, что я была в два раза выше, а про ширину и вовсе молчу.

Я убрала солнечные очки с лица на голову.

– Не откажусь.

Он поднял чемодан с такой легкостью, будто внутри лежала вата.

– Внучка Аннеты, что ли?

– Да, – ответила я, поднимаясь за ним.

– Она и сама справляется.

– А, я не помогать приехала. Скорее наоборот.

Он остановился и взглянул на меня, задрав крупный нос.

– Муж ушел?

– Нет, – резко ответила я, хотя бедный мужчина ничем не заслужил такого обращения. – Я просто… с парнем рассталась.

– И он тебя выгнал?

– Нет! Почему все сразу так думают?

Он поставил чемодан на пол перед дверью двести пятой квартиры и отряхнул руки.

– Звать Альфонсо. Живу вон там. – Он кивнул в сторону поворачивающего коридора, где находилась последняя квартира на этаже с выходящими на бассейн окнами. – Понадобится помощь – пусть Энни мне звякнет.

Я улыбнулась прозвищу.

– Спасибо, Альфонсо.

Он отмахнулся с таким видом, будто я сказала, что Марс – один из штатов США, потом буркнул что-то себе под нос на прощание и удалился на кривоватых ногах.

Я набрала в легкие воздуха, готовясь к урагану энергии, которым была моя любимая бабушка. Вопросы, комментарии, позвякивание браслетов, сплетни, литры духов. Но постучать я не успела – дверь распахнулась сама.

– Мамочки, как от тебя воняет! – заявила Ба – красотка в голубом платье с широченной улыбкой. Она буквально сияла летним загаром, а ногти у нее были покрашены в розовый и коралловый, чередуясь. Она отрастила волнистые волосы, и теперь они лежали ну очень знакомым каре, и только седые прядки были заправлены за уши.

– Классная стрижка, – усмехнулась я, тряхнув собственным каре, и коленями задвинула чемодан за порог. – А я тут с Альфонсо познакомилась.

– С ворчуном этим? – спросила бабушка, притянув меня в пахнущие «Шанель» объятия. – Муа, муа! – Иногда вместо поцелуев Ба обходилась только их звуками.

– Красивый мужчина, – поддразнила я, быстренько отстраняясь, чтобы она не почувствовала через футболку мой мокрый лифчик.

– Унылый любитель мороженого, вот он кто! – Она безуспешно подергала чемодан, фыркнула и удалилась на кухню.

Квартира ничуть не изменилась: морковные стены гостиной, маленькая кухонька, балкон, опасно нависающий над тротуаром. Диван по-прежнему был завален расшитыми подушками – светлячками из пайеток, вышитыми крестиком совами, гномами со стразами. Над лакированной дубовой тумбой висели металлические бабочки, которые, как любила настойчиво утверждать Ба, отлично смотрелись и придавали интерьеру завершенности.

Стены были увешаны фотографиями в декоративных рамках. В основном на них были запечатлены мы с мамой в наши школьные годы. Несмотря на десятилетия, разделявшие нас, дома у Ба мы всегда были дочками, которым никогда не исполнится восемнадцать.

Школьные фотографии мамы, Мишель, давно пожелтели. Ее мутноватые серо-коричневые глаза были устремлены вдаль, губ касалась угрюмая заговорщицкая ухмылка. На ее фоне я казалась мягче, круглее, приятнее на ощупь. Бледная, прямо как папа, с россыпью коричневых веснушек на курносом носу. Глаза у меня были мамины, только больше, наивнее. И если мама на всех фотографиях была типичной пацанкой, я твердо заняла нишу тетеньки. В пятом классе и вовсе сфоткалась в пиджаке – этакий маленький перепуганный кадровик.

Совместных фотографий с родителями