Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

изб, а от земли поднимался тёплый, сладковатый запах нагретой травы, досок и огородной пыли. В доме у Зори стало особенно тихо и уютно: в печи что-то томилось, потрескивали тонкие лучины, на столе стояла миска с зеленью, ещё влажной после мытья, а в раскрытое окно тянуло вечерним воздухом и далёким криком перепелов с луга.

Зоря, вернувшись из деревни, сначала долго мыла руки у кадки, потом переоделась в сухое платье, собрала волосы заново и только тогда принялась разбирать травы, принесённые с собой. Делала она это сидя за столом, медленно, с усталостью в плечах, но с той же спокойной сосредоточенностью, с какой, наверное, и людей лечила: каждую веточку — на место, каждый корешок — отдельно, каждый лист — на просушку.

Яр стоял у двери, будто не зная, куда себя деть.

За день он так привык что-то делать, таскать, чинить, рубить, что теперь, в этой мирной тишине, собственная неподвижность ощущалась почти неловко.

Зоря подняла голову.

— Что стоишь? — спросила она. — Садись.

Он сел на лавку у окна, неохотно, как человек, которого заманили в ловушку простым словом. Некоторое время они молчали. Кузьма где-то под печью шуршал своим невидимым хозяйством, время от времени выразительно покашливая, словно напоминая, что он всё слышит и за всем присматривает.

Зоря перевязала очередной пучок полыни и сказала, не глядя на Яра:

— Хорошо сделал.

Он нахмурился.

— Что?

— Всё. Дрова, щеколду, доску у сарая.

— Это не сложно.

— И всё же хорошо.

Яр отвёл взгляд к окну.

Снаружи на закате медленно качались стебли мальв, в золотом воздухе кружила мошкара, и одна толстая пчела с гудением билась в оконную раму, не понимая, где выход. Он смотрел на всё это слишком долго, прежде чем коротко бросить:

— Не за что хвалить.

Зоря отложила травы и впервые за весь разговор посмотрела на него прямо.

— Почему это?

— Потому что я не мальчишка, которому за полено мёд дают.

В её глазах мелькнуло что-то мягкое. Почти удивлённое.

— А я и не мёд тебе даю, — сказала она. — Я просто сказала, что ты справился.

Яр сжал зубы.

Глупый разговор. Совсем глупый. Но от этих слов почему-то стало не по себе — будто что-то тёплое, давно забытое, вдруг коснулось его там, куда он никого не пускал. Его хвалили когда-то. Очень давно. Может, в другой жизни. До цепей, до бегства, до тех мест, где человек ценится лишь пока полезен, а после становится обузой или добычей.

Он резко встал.

— Хватит на меня смотреть так, будто я тебе щенок приблудный.

Зоря моргнула.

— А как я смотрю?

— Будто довольна.

— А я довольна.

Он развернулся к ней всем корпусом. Вечерний свет лёг ему на лицо, выделив резкие скулы, тень щетины и тот упрямый, почти сердитый блеск в глазах, который появлялся всякий раз, когда что-то задевало его сильнее, чем он хотел показать.

— Не надо, — глухо сказал он.

— Чего не надо?

— Этого.

Зоря медленно выпрямилась.

— Какого «этого», Яр?

Он помолчал. И не смог объяснить. Потому что сам толком не знал. Не надо было, чтобы она говорила спокойно. Не надо было, чтобы в доме, куда его привели неволей, было так тепло. Не надо было, чтобы домовой ворчал, как старый родственник, а хозяйка хвалила за починенную калитку так, словно в этом и вправду было что-то важное.

Не надо было, чтобы ему это нравилось.

Он отвернулся.

— Ничего.

Зоря ещё немного посмотрела на него, а потом вдруг вздохнула и поднялась.

— Ладно, — сказала она. — Если тебе легче злиться, злись. Только учти: щеколда и правда стала лучше. А дрова ты сложил ровнее, чем я.

Он покосился на неё почти с подозрением.

— Издеваешься?

— Нет.

— Тогда зачем говоришь?

Зоря взяла миску с перебранными травами и понесла её к полке.

— Потому что хорошую работу надо замечать. И потому что мне не трудно это сказать.

Яр медленно сел обратно.

Откуда-то из-под печи тут же донеслось довольное:

— Во-от. Я ж говорил, воспитывается.

— Кузьма, — очень ровно произнёс Яр, — если ты сейчас не замолчишь, я тебя в мешок посажу.

— Мешок он найдёт... — проворчал домовой. — Ты сперва свои мысли по углам собери, грозный.

Зоря тихо усмехнулась, но спорить с ними не стала. Вместо этого подошла к печи, сняла крышку с чугунка, и по избе тут же пошёл такой запах, что даже Яр невольно замолчал.

Пахло тушёной репой, луком, укропом, томлёной крупой и мясом — немного, но достаточно, чтобы домашнее тепло стало почти осязаемым.

— Ужинать будем, — сказала Зоря.

Кузьма возник из-под печи почти мгновенно, словно ждал только этого слова.

Он был уже умытый — если можно так выразиться о существе, у которого борода всё равно торчала во все стороны, — и даже пригладил на себе рубашонку. В руках домовой нёс маленькую деревянную ложку, серьёзно, как боярин несёт посох власти.

— Мне тоже положено, — заявил он сразу.

— Тебе всегда положено, — ответила Зоря.

— А ему? — Кузьма подозрительно покосился на Яра.

— И ему.

— Тогда следить буду.

— За чем? — не удержался Яр.

— За порядком трапезы, — важно ответил домовой.

Зоря расставила на столе миски. Яру — большую, себе — поменьше, а Кузьме, к его великой важности, — совсем крошечную, глиняную, с отколотым краем, но явно любимую. Домовой забрался на лавку, потом на стол, потом, подумав, перебрался на широкий подоконник рядом со своей миской, чтобы, как видно, держать под присмотром всех и всё сразу.

За окном уже синел вечер. В траве звенели кузнечики, где-то в деревне протяжно мычала корова, а над самым окном пронеслась ласточка — быстрая, чёрная, почти бесшумная. В избе же было светло от огня и так мирно, что даже стук ложек о край миски казался чем-то правильным и уютным.

Некоторое время ели молча.

Яр, как и прежде, быстро, но теперь уже не так настороженно. Зоря — спокойно, время от времени пододвигая к нему хлеб, будто это само собой разумелось. Кузьма же ел с невероятной сосредоточенностью, сопел, жмурился от удовольствия и временами одобрительно мычал себе под нос.

Потом вдруг замер, уставился на Яра и громко спросил:

— А ты во сне храпишь?

Яр медленно поднял глаза.

— Что?

— Храпишь,