Запахи и отвары. Дом на Медовой улице - Олария Скай

вполне мог бы быть уличный фестиваль где-нибудь в Европе: запах еды, смех, музыка, дети, тянущие родителей за руки. Разве что без кофе навынос и с куда более искренними эмоциями.

Мия тащила меня буквально за руку.

— Смотри! Пряники!

— София, ленточки! — А это что? Почему оно шевелится?

— Потому что это рыба, — терпеливо объяснил торговец.

Я не удержалась и рассмеялась.

Мы начали с мелочей — и я быстро поняла, что «ненадолго» было самообманом.

Я купила Мие деревянную гребёнку с вырезанным листом, булавку для платка и мешочек сладких орехов в мёде.

— Ещё! — прошептала она сияя.

— Потом, — сказала я. — Сначала — важное.

У травника было удивительно тихо.

Здесь не кричали и не спорили. Здесь нюхали.

Запахи накрывали слоями: холодный камень, смола, горечь, металл. Я выбрала несколько местных трав — тех, что дальше за перевалом не росли.

Пусть будут в дорогу.

Пусть будут «на всякий случай».

Подарки собирались сами собой.

Для Лотты — пряности и сушёные яблоки.

Для Бьянки — красивые ленты и тонкие иглы. Для Олины — прочная нить и кожаные перчатки без украшений.

Оставалась староста.

Я остановилась посреди ряда и на секунду просто замерла, глядя на прилавки.

— Так… — пробормотала я вслух. — Старосте тоже что-то нужно.

Мия тут же подняла голову.

— А ей что дарят?

— Вот именно, — вздохнула я. — Что дарят человеку, у которого всё время бумаги, люди и заботы?

Я ещё раз огляделась, прикидывая варианты, и добавила, больше для себя:

— Не украшения же. И не сладости мешками. Ей нужно что-то… полезное.

— Бумагу, — спокойно сказал Адриан.

Я повернулась к нему.

— Бумагу?

— Хорошую, плотную. И тетрадь. Она любит, когда записи держатся годами, а не рассыпаются через месяц.

Я моргнула.

— Вы… знакомы?

Он даже не сразу понял, что именно меня удивило.

— Да, — ответил он так же спокойно. — Это моя тётя.

— Староста? — уточнила я, хотя уже всё поняла.

— Староста Мальгрет.

Мия тихо охнула, а я медленно кивнула, чувствуя, как в голове щёлкает сразу несколько мыслей.

— Теперь понятно, — сказала я. — Почему она так просила меня ехать и помочь Рейнару. Это было не просто “по службе”.

Адриан едва заметно усмехнулся.

— Она бы никогда не сказала иначе.

Мы подошли к лавке писчих товаров. Там пахло воском, сухой бумагой и чернилами — запах людей, которые поздно ложатся и рано встают.

Адриан выбрал тетрадь в кожаном переплёте, провёл пальцем по корешку, проверяя шов, и добавил простое, добротное перо.

— И ещё, — сказал он, уже расплачиваясь. — Малины возьмём.

— Малины? — переспросила я.

— Да, — кивнул он. — Она забывает поесть, когда работает. А малина — единственное, что она всегда съедает сразу.

Я невольно улыбнулась.

— Значит, у неё слабость.

— Скорее якорь, — ответил он.

Я посмотрела на свёрток в его руках, потом — на него самого.

— Вы хорошо её знаете.

— Она меня вырастила наполовину, — сказал он просто.

И этого было достаточно.

Когда я потянулась за кошельком, он мягко накрыл мою руку своей.

— Я заплачу.

— Адриан…

— Не спорь, — сказал он спокойно. — Считай это вкладом в общее выживание.

Я фыркнула, но руку убрала.

Мия прижимала покупки к груди так, будто это были не пустячки, а настоящее сокровище.

Глава 56. Обратная дорога.

Ночь прошла незаметно — без шорохов под дверью, без чужих голосов в коридорах, без новых следов там, где их могло бы быть слишком много. Только капли с карнизов стучали по камню: в Штерне тоже начиналась оттепель.

Я проснулась ещё до рассвета. Мия спала, обняв свёрток с покупками, будто боялась, что ярмарка окажется сном и всё исчезнет, стоит разжать пальцы. Я переложила подарки в дорожный сундук, каждый — в свой кусок ткани, и коротко подписала узлы: «Лотте», «Бьянке», «Олине», «Мальгрет». Так спокойнее. Так меньше шансов, что в дороге что-то перепутается.

Когда мы вышли во двор, воздух пах мокрой соломой, конским потом и весенней грязью. Снег у стен ещё лежал серыми полосами, но под ногами уже не хрустело — чавкало. Конюхи ругались вполголоса, перекатывая по камню бочки, и я слышала в их голосах то же, что чувствовала сама: зима сдала позиции, но дорога от этого не стала легче.

У ворот нас ждала корета — добротная, с широкими колёсами и высоким коробом. Рядом, прислонённые к стене, лежали полозья: длинные, тёмные, смазанные жиром, готовые к тому, что выше по перевалу снег всё ещё держит.

— На равнине сейчас только на колёсах, — сказал старший конюх, затягивая ремень на упряжи. — Сани утонут. А ближе к хребту переобуем. Там белое ещё крепкое.

Я кивнула. В этот раз дорога обещала быть другой — зеркальной. Вроде бы назад, к дому, но по ощущениям — как будто всё заново.

Адриан пришёл, когда мы уже закрепляли сундуки. Без плаща, в дорожных перчатках, и от него пахло тем самым холодным металлом, который бывает у людей, привыкших к оружию и к коротким решениям.

— Выезжаете, — сказал он, будто отмечал факт, а не спрашивал.

— Да, — ответила я. — Пока дороги совсем не размыло.

Мия подняла голову, прижимая к груди свёрток.

— А вы с нами?

Он посмотрел на неё внимательнее, чем обычно.

— Нет, малышка. Не сечас.

Адриан достал из внутреннего кармана сложенный конверт.

— Передашь Мальгрет. Лично.

— Это… — я не стала спрашивать «что», потому что и так понимала: дела, которые нельзя доверить чужим рукам.

— И ещё, — он положил на крышку сундука небольшой кожаный мешочек. По звону внутри я поняла: монеты. — На лошадей. На случай, если кто-то решит, что травница должна платить дважды.

Я хотела отказаться — по привычке. Но сейчас это было бы глупо: дорога не любит гордости.

— Спасибо, — сказала я спокойно.

Он кивнул, и мы на миг замолчали. В этом молчании не было обещаний — только то самое уважение, которое иногда держит людей крепче, чем слова.

— Береги Мию, — сказал он наконец.

— Берегу, — ответила я.

Он задержался ещё секунду — будто хотел добавить что-то лишнее, но передумал. Потом коснулся пальцами края дверцы кореты, как прощаются с вещью, которой доверяют,