Фрейлина. Путь домой - Тамара Шатохина

этой особе едва ли не дружественны. А дружба моей жены неизменно заботлива и охранительна… иногда даже до ослепления и пристрастия. Боюсь, здесь тот самый случай. Не смогу объяснить подобное — наоборот! На той помолвке сам наблюдал неодобрительное отношение Марии Дмитриевны к девице, но потом что-то изменилось.

— Что ж? — недовольно хмыкнул император, — пускай тогда ее разочарует середина февраля.

Еще раз поклонившись, Нессельроде тихо вышел. А Николай Павлович сел за стол, раздраженно уставившись в потолок.

Жену канцлера он знал слишком давно, и действительно — та умела дружить так же пылко, как и враждовать. Совершенный же мужчина по характеру и вкусам! А частично — и занятиям… да почти и в наружности. Мадам Нессельроде грубовата, решительна и не утомляет себя манерами. Но будто бы умна?.. Ну что тогда — жизнь учит, пускай возьмет у нее еще урок.

С Отто Бисмарком в конце ноября случился очень интересный предметный разговор. Даже не один — была целая череда встреч. На прогулке, в кабинете, на балах...

А сразу за этим и письмо от Кости… и радостное узнавание правильного пути, наконец. Способ прекратить крепостничество не единым указом, действительно способным если не вызвать революцию, то создать предпосылки для нее в будущем… но разумными мерами, делающими переустройство общества не таким болезненным.

Потом, уже в конце февраля, был издан Императорский указ, гласивший, что рекрутская повинность сокращается с двадцати пяти до десяти лет, не отменяя перехода рекрута в свободное сословие. И еще один, как итог бесед с Бисмарком и Костиного письма — впредь запрещалось перезакладывать имения. Неспособность в срок отдать государственному банку долг грозила изъятием заложеной собственности и передачей под государственное управление недвижимости и бывших крепостных.

Такая вяло текущая на первый взгляд «крепостная реформа» по подсчетам финансистов лет за десять бескровно вывела бы подавляющее большинство крепостных душ под руку государства. Новую же законодательную и хозяйственную практику в связи с этим предстояло постигнуть со временем и опытом.

Кроме того, Константин обратил внимание отца на еще один путь оттока денег из казны — так называемые просьбы о помощи, когда пишется прошение на имя государя, и деньги даются им как бы «в долг», а на самом деле просто жертвуются. И не всегда разборчиво.

«Отец, вспомни хотя бы один случай, когда этот якобы «долг» возвращался. Уверен — случись такое, и верни кто деньги, твои чиновники голову сломают — как занести эту сумму в документы» — писал ему сын.

А Бисмарк поблагодарил тогда императора за предложение служить в Министерстве внутренних дел по направлению «городское и земское хозяйство», но отказался от него:

— Таис Гогенлоэ-Ингельфинген как-то прочила мне даже кресло Министра развития, но я уже тогда имел иные планы.

И опять это имя…

Чуть отойдя от впечатления, император спокойно?.. поинтересовался:

— Я недослышал, о чем речь — Таис?..

— Доверенное лицо короля Вильгельма Таис Гогенлоэ-Ингельфинген прочила мне в будущем кресло Министра развития Вюртемберга, — пояснил молодой человек, — но она же подала мысль устроить в Бад-Урахе курорт, как в Бадене. Но только с атмосферой спокойствия и даже вальяжности, исключительно для поправки здоровья. Спокойное тихое место… уютное — без шума рестораций и казино, безо всего того, от чего порой хочется отдохнуть каждому из нас. Там уже хорошо, к тому же фрау Таис вместе с министром внутренних дел обещала вскорости железную дорогу до самого Бад-Ураха. Я крайне заинтересован, но, если дело не выгорит — весь к вашим услугам, почему нет? Люблю трудные задачи. Но только не министерство — для начала я мог бы возглавить школу, где обучают грамотному управлению. Правда, Константин Николаевич… — старательно выговорил Бисмарк на русский манер, — полагал, что вначале следует изучить местные реалии — они могут не отвечать моему представлению.

В декабре пришли вести из Крыма — очередное покушение на Великого князя. На Костю. На сына. Сорваться, поспешить к нему было первым порывом, но император не стал этого делать. Знал уже, что человек Орлова прикрыл собой, защитил. Сам искалечен, но остался жив. Следовало подумать, как наградить этого человека — имением или же графским титулом.

К концу декабря из собственного посольства в Вюртемберге пришло известие об эфирном освещении в Рождество Нового замка и уличных фонарях на Дворцовой площади. Николай помнил ее — мощеную брусчаткой и сравнимой по размеру с той, что перед Зимним. Хорошо помнил сам дворец. И легко представил его залитым эфирными огнями внутри и снаружи — Горчаков был точен и красочен в своих описаниях.

А еще он помнил то «слово и дело»… слава Богу — расстояние сделало его милостивым к «фрау Таис».

Стараясь не думать о ней, жестко поторопил свои университеты, сделав личную инспекцию и затребовав результаты. Мало чего понял из объяснений и оправданий. Только то, что, как и в истории с «лекарством ото всех болезней», Российская медицина и ученые заходили «с другого конца».

С одной стороны, плохо — их опередили. С другой… это был совсем иной подход, что позволяло претендовать на свой способ пользования эфиром и… лечения «синим мхом».

К поступающей с такой частотой и требующей особенно пристального внимания информации он не был готов. Как и к должному ее осмыслению — не хватало чего-то еще, чтобы понять… вернее — главного.

И он терпеливо ожидал следующих известий, занимаясь делами империи. Их прибавилось в связи с отменой порто-франко в Одессе — нужно было решать юридические моменты, устройство новой таможни… новые люди, войска для их защиты…

Костя рекомендовал на таможенные должности обученных русской грамоте молодых людей из татарских мурз, связав их присягой государству и личным словом чести. И будто бы этим людям можно было верить, так как попрание чести рода они видели чем-то немыслимым. Особенно в свете оказанного им высокого доверия.

Конные татарские отряды должны были расквартироваться в Одессе, подчиняясь непосредственно военному губернатору и осуществляя защиту государственных чиновников в период становления новой законности.

На его взгляд причин так безусловно верить этим людям не было, но… сыну на месте виднее, а там будет видно — решил он.

Середина февраля не разочаровала мадам Нессельроде.

Что почувствовал, получив известие, император?

Это было краткое состояние панического неверия — будто враз и с головой ушел в темную воду глубокого колодца. Почти привычный уже отголосок сумеречного страха… то, что, не подавая виду, он чувствовал всегда, когда всплывали слухи о призраке отца в Инженерном замке. Николай Павлович верил в Бога и не знал ничего страшнее, чем быть им отвергнутым, поэтому с трудом