(не) Желанная. Сапфировая герцогиня - Ирэна Рэй

едва вернувшись в столицу, был готов броситься к её дому. Робер наскоро принял ванну, переоделся и быстро написал записку Рокэ о том, что вернулся и завтра готов принять дела у полковника Мевена, временно исполняющего обязанности коменданта Олларии.

Рокэ просил его не задерживаться в Эпинэ, потому что был нужен ему в столице, и Робер провёл дома лишь десять дней — срок, казавшийся катастрофически малым после шести лет изгнания.

Робер остановил Дракко на развилке. Впереди на пологом холме возвышался замок. Массивный, сложенный из светло-серого камня со стрельчатыми окнами и многочисленными башнями. Он знал в этом доме каждый уголок, каждый потайной коридор и закуток. Как же он скучал по нему! Сердце защемило, Робер улыбнулся и глубоко вдохнул. Воздух был чистым, прозрачным, с едва уловимой горчинкой полыни и свежестью близких лугов — по-особенному вкусным, родным до дрожи.

Он пришпорил коня, направляясь к воротам, и с каждым шагом сердце билось всё быстрее. Там, за этими стенами, ждала мать.

Жозина, одетая в серое траурное платье с сизыми кружевами по прямоугольному вырезу, нервно комкала в тонких пальцах алый платок с чёрной каймой, он был влажным, видимо, мать плакала перед встречей с сыном.

Робер поднял на неё глаза, и сердце его болезненно сжалось. Лицо матери было бледным и усталым, тёмные потухшие глаза изнеможённо смотрели на него, по щекам катились слёзы. Хотелось верить, что на этот раз плакала она хотя бы от радости.

— Ро! — только и смогла вымолвить она, шагнув к нему и заключая в объятия.

Робер прижал подрагивающие плечи и спрятал лицо во вдовьей вуали, покрывающей совсем седые волосы. Шесть лет назад у матери были чёрные, как смоль, косы — густые, тяжёлые, которыми она гордилась. Шесть лет — и целая жизнь, полная горя.

— Жозина, — по старой привычке он по-прежнему звал её по имени. — Не плачь…

Она чуть отстранилась, обхватила лицо сына узкими ладонями и, всматриваясь в него так, словно не верила происходящему, тихо прошептала:

— Вернулся, — прошептала она одними губами, и в этом шёпоте было столько боли и столько надежды, что у Робера защипало в глазах. — Живой.

Она провела пальцами по его щеке, по скуле, по линии челюсти — будто запоминала, будто пыталась убедиться, что это не сон. Потом вдруг улыбнулась — робко, неуверенно, впервые за многие годы, — и Робер понял, что ради этой улыбки готов был пройти через что угодно.

Первые дни были трудными. Жозина боялась выпускать его из виду. Стоило Роберу выйти из комнаты, как она находила его через несколько минут — в библиотеке, в кабинете, во внутреннем дворе — и смотрела так, будто он мог исчезнуть в любой момент. Она боялась снова потерять его.

Робер рассказывал ей о своей жизни — без прикрас, без утайки. Жозина слушала молча, только иногда сжимала его руку в особо страшных местах рассказов, и в глазах её понемногу загорался огонёк — слабый, робкий, но живой.

На пятый день она впервые засмеялась. Робер рассказывал о том, как пытался научить Дракко танцевать — конь оказался с характером и категорически отказывался понимать, зачем нужно переступать с ноги на ногу под музыку. Жозина представила эту картину и вдруг рассмеялась. Тихо, удивлённо, словно сама не ожидала от себя этого. Робер замер, боясь спугнуть этот смех. А потом рассмеялся следом — свободно, легко, впервые за долгие годы.

На седьмой день она вышла к завтраку не в траурном сером, а в тёмно-бордовом платье с золотистой вышивкой. Волосы её были убраны в аккуратную причёску, а не спрятаны под вдовьей вуалью. Она всё ещё была бледна, всё ещё слишком худа, но в глазах уже не было той мертвенной пустоты, что встретила его в первый день.

— Тебе очень идёт, — заметил Робер, целуя её в лоб.

Жозина улыбнулась — уже увереннее, теплее — и положила ему на тарелку самый румяный пирожок, как в детстве.

На десятый день она впервые заговорила о будущем.

— Ты останешься? — спросила она. Голос её звучал ровно, но Робер уловил в нём затаённую тревогу. — Или… тебе снова нужно будет уехать?

— Я буду приезжать, Жозина, — ответил он мягко. — Насколько смогу. Эпинэ — мой дом. Я не брошу его снова.

Она долго молчала, глядя на огонь в камине. Потом медленно кивнула.

— Ты вырос, Ро, — сказала она тихо. — Ты стал настоящим мужчиной, и я горжусь тобой.

Он взял её руку и поцеловал. Жозина улыбнулась сквозь слёзы и погладила его по голове, как когда-то, в те далёкие счастливые времена, когда они были просто семьёй, а не жертвами чужих интриг.

В тот вечер она впервые за долгие годы спела. Старую колыбельную, которую певала ему в детстве, — тихо, волнуясь, но так пронзительно-нежно, что у Робера перехватило дыхание.

Мать оживала. Медленно, по крупицам, но оживала. И это было лучшим подарком, который могла преподнести ему судьба.

В особняке Капуль-Гизайлей Робера встретил уже знакомый круглолицый барон с заискивающими манерами и невзрачной внешностью. Ленты и кружева, украшавшие его жёлтый камзол, колыхались в такт семенящей походке.

— Мой дорогой герцог! — хозяин дома кинулся к нему с азартом почуявшей добычу борзой. — Какой приятный сюрприз.

— Прошу прощения, барон, я без приглашения, — извинился Робер.

— Вам оно без надобности, герцог, — заверил его Коко. — Двери нашего дома всегда открыты для вас. Скоро подадут ужин, а после вы услышите мой новый концерт.

— Я могу засвидетельствовать своё почтение госпоже баронессе? — Роберу не было дела до птиц, ему не терпелось вновь увидеть Марианну.

— Она будет счастлива! — радушный хозяин подхватил его под руку и потянул к распахнутым дверям гостиной.

Смех Марианны стал первым, что он различил. Вероятно, потому что хотел услышать только её.

Она стояла в дюжине шагов от него, слушая собеседника — невысокого, небрежно одетого мужчину с тёмными лоснящимися волосами, в беспорядке рассыпанными по плечам.

Лимонное шёлковое платье с чёрной отделкой плотно обхватывало тонкий стан баронессы, мягкими складками спадая от талии вниз. Робер оказался не в силах отвести взгляд от белоснежных плеч, выступавших из шёлковой пены, отливающих медью волос, убранных от лица и заложенных за уши, в которые были продеты низко свисающие серьги — золотистый конус и гроздь мелких чёрных камней с переливающимися гранями.

Робер сделал шаг вперёд и снова остановился. Его тянуло немедленно подойти и